i used to shine bright like gold

And it's as though you feel you've died because you've been killed inside

Тебе кажется, будто ты умер, ведь ты убит внутри,

But yet you're still alive which means you must survive

Но ты ещё жив, это значит, обязан выжить.

Beautiful Pain - Eminem feat. Sia

***

Голова раскалывается неимоверно. Тело наливается свинцом, каждое движение даётся с большим трудом. Перед глазами всё плывёт, мутное марево пыли и горячего воздуха. Соуп моргает, медленно приходя в себя, — он видит свои руки, всё так же крепко держащие оружие, ноги, что поднимают слой пыли, — кто-то тащит его за шкирку. Тащит рывками, но достаточно аккуратно, чтобы не добить. Он старается не подавать виду, что очнулся, внимательно рассматривая местность. Всё те же песчаные улицы, развалины домов и не только. Значит, он ещё на миссии. Его взяли. «Чёрт». Если его больной мозг не ошибается, то в обойме ещё должно остаться два патрона. Хватит, чтобы забрать с собой хотя бы одного. В ушах всё ещё сильный звон, поэтому сосредоточиться ещё сложнее. Только он берёт автомат удобнее, как неизвестный мужчина резко останавливается. — Нашёл в отключке, скорее всего ранен, подготовьте всё необходимое для оказания помощи. — Террористы оказывают помощь? Он впервые слышит о таком, но, возможно, для того чтобы самим потом отнять его жизнь. — Нет, вполне в сознании, — говорит тот же голос и, видимо, замечает, как Соуп готовится стрелять. — Готов был подстрелить того, кто тебя спас? Соуп наконец поднимает глаза на незнакомца, когда понимает, что обращаются к нему. Мужчина оказывается не таким уж незнакомцем. Как камень с плеч. Мужчина — один из солдат его отряда — всё ещё держит его за бронежилет, второй же зажимает рацию и продолжает что-то говорить, внимательно рассматривая его в ответ на наличие повреждений. Адреналин сразу же отступил, как только Соуп узнал мужчину. Значит бороться за свою жизнь не нужно. Головная боль возвращается, накрывает тяжёлой волной. Перед глазами проступают чёрные пятна. — Нет, нет, парень, не отключайся. — Чужие руки ощущаются даже через одежду, мужчина пытается оказать первую помощь. — Нет, нет, Соуп, нет! Не отключайся, будь с нами, держи глаза открытыми, ты меня слышишь? — сквозь туман слышится другой голос, знакомый до боли. Гоуст, лейтенант, всегда спокойный и собранный, теперь звучит так, будто кричит от отчаяния. Желанные руки пытаются быстро снять бронежилет, чтобы получить лучший доступ к ране, но при этом не навредить ещё больше. Мужчина действует точно и без колебаний, только голос его выдаёт. Да и в глазах читается паника. Может, Соупу это всё показалось? Всё-таки он был ранен, а Гоуст, как ему и положено, оказывал первую помощь. Что ещё может придумать мозг на волоске от смерти, лишь бы умирать было не так страшно? Не так одиноко. — Он снова отключился, мне нужно подкрепление, иначе мы не вытащим его с того света. — Мы уже выехали к вам. Прайс не простит мне, если мы не спасём его лучшего солдата. — Мужчина прощупывает пульс. Он слабый, едва заметный. Снимает шлем, осторожно убирает волосы с лба, параллельно снимая всё лишнее, стараясь как можно аккуратнее касаться повреждённой головы. — Думаю, Гоуст будет первым, кто доберётся до нас, — тихо передаёт рация, даже тихий смешок улавливается. Солдат закатывает глаза, но не может не согласиться. Каждый из них, хоть и мимолетно, видел этих двоих за работой. И старший очень заботился о своем сержанте, как бы он не старался это скрыть. — Тогда будь добр, нажми на педаль газа посильнее, иначе я скажу, что это ты виноват. Помощь приезжает меньше чем за три минуты, которые кажутся вечностью. Мужчина никому не расскажет, как Соуп, бредя на грани сознания, звал своего лейтенанта, цепляясь за жизнь лишь потому, что повреждённый мозг рисовал его образ рядом.

***

Виски сдавливает, как будто его пытают. На деле же голова обмотана бинтами, но это не спасает ситуацию. Он всё ещё не может мыслить здраво, мозг пытается обработать происходящее, но последнее, что он помнит, — это жару и песок вокруг. Сейчас под руками он чувствует очень мягкие простыни, подушка под головой тоже на удивление мягкая, как облако. Значит, он где-то в больнице. То, что его не схватили, уже большой повод для радости. Каким прекрасным солдатом он не был, ему бы потребовалось много времени, чтобы прийти в себя для побега. Спустя несколько минут — на самом деле прошло больше часа — он наконец-то открывает глаза. К счастью, в комнате темно, яркий свет не ранит его больную голову. Только сейчас он замечает, что какие-то аппараты тихо пиликают и они же едва освещают больничную палату. Шторы хоть и плотно закрыты, но он всё равно может увидеть лунный свет. Почему-то его успокаивает мысль, что сейчас ночь. Так спокойнее. Ему многое нужно обдумать, да и просто отдохнуть. Время своего личного диагноза. Требуются невероятные усилия, чтобы хотя бы принять сидячее положение на кровати. Аппарат начинает пищать чаще и громче, заставляя Соупа недовольно поморщиться. Голова гудит. Руки и ноги на месте, просто пара царапин, голова замотана, но он не помнит, чтобы травма была такой сильной, чтобы так заботиться об его голове. Он тянется за медкартой, желая иметь представление о своём состоянии. Конечно, часть важных рекомендаций врача он просто проигнорирует. «Заключение: сильный ушиб головы, повреждение мягких тканей. План лечения: обезболивающие, противовоспалительные, противоотёчные препараты внутривенно, покой». И ещё куча приёмов у врачей. Он снова морщится на это. Нет ни сил, ни желания находиться здесь, а тем более посещать врачей. В одиночестве тем более. Подпись врача выглядит слишком знакомой — он на своей базе. Интересно, приходили ли ребята его проведать. Очень хочется верить, что им не всё равно. Воспоминания с их последней встречи накатывают неожиданно. Его словно не замечали всю их встречу. Гоуст на удивление был очень разговорчивым, травил шутки не переставая, Роуч почти упал с дивана, Газ всё подливал масла в огонь и не отставал от Гоуста в шутках. Только Соуп и слова вставить не мог, он честно пытался, но он был призраком для них. Если так подумать, то это читалось даже в их позах, а точнее в том, что они сидели, повернувшись к нему спиной. Неожиданно его начинает тошнить. Благо он знает, куда бежать, чтобы медсёстры потом гневно не убирали за ним. В ту ночь он ушёл тихо, никто даже не заметил его пропажи, а наутро его никто не проводил на эту блядскую миссию, с которой он чуть не вернулся трупом. Мониторы жизни больше не пищат, просто свисая с койки. Соуп обнимается с унитазом. Желчь обжигает все внутренности, а горло тем более. Он не ел нормально несколько дней — чему ещё выходить? От одной мысли о еде его воротит, да и от себя, если честно, тоже воротит. Думал, что нашёл прекрасных друзей, семью, а на деле он стал не нужен, как только появился Роуч. Чёрт, такие мысли никогда его не оставят, он будет прокручивать это из раза в раз. Кто-то мог бы сказать, что он драматизирует, но просто представьте себя на его месте. Он виноват в том, что люди смогли причинить ему боль. «Близкие ранят больнее всего». Чёртов философ. И он винит себя, что сделал недостаточно, чтобы люди захотели оставить его рядом. Был не таким хорошим солдатом, не таким уж хорошим другом, раз ребята отвернулись от него. Слишком много болтал, часто ввязывался в неприятности и так же часто разочаровывал этим капитана. Но когда он проводил свободное время с Гоустом, ему не казалось это всё чем-то наигранным. Нельзя так хорошо играть, верно? Когда на миссиях он рассказывал глупые шутки, чтобы поднять всем настроение, никто не реагировал негативно: он всегда получал смех Газа, лёгкий кивок от Гоуста в знак одобрения и тихий смешок от Прайса. Они ведь не могли всё это время играть? Не могли же? Полчаса вполне хватит на саморазрушение. Вода в унитазе наконец-то была чистой, как и его желудок, который сводило невероятно. Но от любого действия голова кружилась так же невероятно, словно он был в стельку пьяный. Он достиг своей точки невозврата и оказался в одиночестве на самом дне. Сил держаться за туалет уже нет никаких, поэтому он просто ложится на пол. Ему плевать на то, как это может выглядеть для других. Никого не было рядом, когда ему было плохо — что в прошлом, что сейчас, так что никто не в праве судить его. К тяжёлому физическому состоянию подключается и моральное: слова родителей о том, какой он неправильный и надоедливый, крутятся, словно карусель. Комната тоже крутится вокруг него. Вслед за воспоминаниями о родителях приходят воспоминания о Гоусте. Чёрт, как он скучает по нему. Он снова отключается.

***

Медсестра находит его только утром и в панике вызывает помощь. В это время его так удачно решает проверить капитан Аллан, с которым он был на последней миссии. Именно он поднимает и тащит его бренное тело на каталку, чтобы медики увезли его. Он замечает силуэт в тени коридора и внимательные глаза на себе, чужая маска-череп его ничуть не пугает. Но отсутствие помощи со стороны лейтенанта порождает много вопросов. Мужчина в маске просто уходит, ничего не сказав. Капитан следует к комнате, в которую увезли Соупа, решая дождаться врача, чтобы обсудить состояние молодого солдата. Аллан — достаточно молодой капитан, но очень хороший человек — пришёл просто проведать его, но и без рабочих вопросов никуда. Но, увидев парня без сознания и медсестру в слезах, всё отошло на второй план. Они спасли его за несколько тысяч километров от цивилизации, а в больнице на военной базе о нём не могут полноценно позаботиться. Врач выходит довольно быстро, объясняя потерю сознания недомоганием и, конечно же, ушибом головы. Его снова подключили к аппаратам и поставили необходимые капельницы, скоро солдат придет в себя. Ему нужен хороший отдых. Капитан проводит весь день и ночь рядом с парнем, почти незнакомым ему, но почему-то ему кажется, что он одинок. Да и то, что его команда так «проверяет» его, подтверждает это ощущение ещё сильнее.

***

Впервые за долгое время он высыпается. Тело уже не так ломит, да и головная боль не даёт о себе знать. Он чувствует себя отдохнувшим. Всё та же знакомая палата, словно она его личная. В памяти всплывает, как он заснул на полу у туалета, но, видимо, кто-то позаботился о нём. Соуп старается не думать, сколько часов он провёл около туалета, пока ему не помогли. Такой беспомощный и брошенный, так жалко, что аж тошно. Только что ему приснился самый лучший сон на свете — они снова все вместе, он вновь проводит время со своей командой, они не отвернулись и не забыли о нём. Гоуст больше его не избегает, Газ помогает тренировать рекрутов, и они снова перебрасываются шутками, понятными только для них двоих, Прайс в нём не разочарован и больше не бросает одного на заданиях. Чёрт, когда он стал таким сентиментальным. Соуп даже не замечает, как по щеке катится слеза. Всё-таки внутри всё сжирает это поганое чувство одиночества. Словно он снова маленький ребёнок, до которого никому нет дела, и он живёт сам по себе. Перед лицом появляется салфетка, немного неожиданно, так что он даже дёргается. — Прости, не хотел напугать. — Сквозь пелену слёз, которую он не в силах контролировать, он узнаёт капитана Аллана. Становится неловко, что кто-то стал свидетелем его слабости. — Как ты себя чувствуешь? Капитан решил не смущать его вопросами, почему столь взрослый мужчина с таким званием вдруг разревелся. На самом деле МакТавиш даже признателен за это. В ином случае он не смог бы объяснить, что команде стало плевать на него, хотя он считал их своей семьёй. Звучит слишком сопливо для солдата такого уровня, да? Но он по прежнему остается человеком и имеет право на эмоции. — Намного лучше, только не помню, чтобы был в кровати до… — Конечно, он берёт салфетку, быстро утирая слёзы. Лучше притвориться, что ничего не было. Они оба молча смотрят в сторону туалета. Один из плюсов: Соуп правда не оставил после себя бардака, очистив свой желудок даже в таком состоянии точно в унитаз. — Ты отключился рядом со своим «белым другом», а потом тебя увезли. — Спокойно поясняет мужчина, будто они обсуждают погоду. Он отходит на пару шагов к тумбочке, чтобы через минуту вручить ему стакан с водой. Его встречает тихая благодарность и вопросительный взгляд солдата. — Зашёл проверить тебя и обсудить миссию, а ты прилёг отдохнуть на холодную плитку. Не мог же я бросить тебя. Теперь всё встало на свои места. Странное чувство колет где-то в груди: мужчина, которого он знал пару недель, зашёл его проведать. Никто обычно не заходит к чужим солдатам проверить их — работу обсуждают уже после выписки. Ужасно грустно для Соупа, но в то же время очень приятно. Интересно, заходили ли ребята? Тот самый ребёнок внутри него будет надеяться на положительный ответ, но он знает, насколько жестокой может быть реальность. Может, парни вообще на задании, им не до него сейчас. — Всё пошло не так, да? — Сейчас лучшая тактика — это сменить тему. Лучше обсудить работу. — Эй, оставь это на потом. Врачи сказали, что тебе нужен хороший отдых и много сна. — О боже, МакТавиш готов вновь расплакаться. Вроде самые простые слова, но кто-то заботится о нём в первую очередь? Капитан замечает его покрасневшие глаза, слёзы уже на подходе. — Давай так: я сейчас схожу тебе за едой, ты пока придёшь в себя, а потом ляжешь отдыхать, утром мы всё обсудим, как тебе? — Улыбка старшего яркая и искренняя. Возможно, Соупу просто не хватало, чтобы кто-то был сильнее него, чтобы кто-то позаботился о нём хотя бы одну ночь. Солдат просто кивает головой, понимая, что говорить полноценно не может — ком в горле едва даёт ему дышать. Стоит капитану скрыться за дверью, как его прорывает, и он рыдает в голос. Это слёзы усталости, одиночества, неимоверного гнева на самого себя. Мужчина по ту сторону ещё пару минут стоит, прислушиваясь, чтобы в случае чего он смог быстро среагировать — например, если МакТавишу снова станет плохо и он пойдёт обниматься с туалетом. Обычно капитаны других команд так не заботятся, но нельзя не заметить, как сломан парень, и лучше, чтобы кто-то был рядом хотя бы недолго. Через пару минут он вернётся с полноценным ужином, оба будут делать вид, что не замечают красных глаз от слёз и лёгкой дрожи в руках МакТавиша. Зато после всего произошедшего он вновь быстро и крепко засыпает, а капитан так и остаётся сидеть в углу, охраняя его сон.

***

Так и проходят пару дней. Несмотря на ненависть МакТавиша к врачам и больницам, он, стиснув зубы, ходит на все обследования и реабилитацию. К его сожалению, никто из ребят к нему не заходит. Он расспрашивает медсестёр, но все как одна пожимают плечами и разводят руками. Ну да, откуда им знать про команду — это вообще-то секретная информация. Даже если МакТавиш и замечает в их взглядах нотки жалости, он старательно это игнорирует. С другой стороны, капитан Аллан проводит с ним почти всё время, за что он ему бесконечно благодарен. От одной мысли, что ему пришлось бы проходить через это в одиночестве, его начинает выворачивать. Они много говорят. В основном не про работу. Капитан рассказывает истории из жизни, о своей семье — жена и две чудесные дочки, — как сложно строить отношения, когда он постоянно под огнём, а девочки растут без него, и как он пропускает их лучшие годы. Джонни только внимательно слушает со счастливой улыбкой, словно это его ждут там дома, и прячет мокрые от слёз глаза. — Вам хотя бы есть куда вернуться, вас всегда там ждут. — Они остановились у автомата со снеками после очередного осмотра. Снэки все еще ужасно дорогие. Капитан облокотился на автомат, рассказывая о недавнем дне рождения своей младшей, как он приехал сюрпризом: много слёз, крепких объятий и прочей милости. Соуп предпочёл бы сейчас что-то покрепче молочного коктейля из автомата, просто чтобы забыться на время. Конечно, он благодарен, что мужчина рядом в такой переломный для него момент, но его берёт зависть и гнев: у него никогда не будет такого. На гражданке его никто не ждёт, и он ничего не значит. Теперь, как и здесь, вообще-то. Ему уже намного лучше, так что он планирует сбежать в ближайшие дни. Капитан всё равно уезжает сегодня, так что больше он не намерен сидеть в этой клетке в одиночестве. — Это дорогого стоит. — Какие твои годы, Соуп. Не поверю, что у тебя никого нет. — Солдат бросает на него тревожный взгляд. — Солдаты, у которых никого нет, не сопливят при историях о любимых людях. Соуп давится коктейлем, тот аж через нос пошёл. Капитан только смеётся и протягивает ему салфетки. — У меня никого нет. — Он быстро убирает остатки с лица и выкидывает салфетку в ближайшую урну, продолжая путь к своей комнате, стараясь не поднимать глаз с пола, словно по одному взгляду капитан мог всё понять. Возможно, тот давно понял, но молчал. Капитан, как назло, косится на него с хитрой улыбкой. Солдат этого не видит, но очень хорошо чувствует: использует приём, чтобы Соуп открылся. Сегодня они могут говорить в последний раз в жизни, так что терять ему точно нечего. — Мы не вместе, там… всё сложно. — Расскажи мне. И Соуп рассказывает. Всё. Как у них всё было хорошо, как они были счастливы, по крайней мере так думал МакТавиш. Как тут вернулся бывший лучший друг, и, если верить этому другу, у них была только дружба, но всё стало хуже. Всё это время они просто сидят в коридоре, медсёстры и пациенты странно косятся на них, так что они играют в молчанку, пока кто-то не пройдёт мимо. Коктейль давно закончился, а коробка на последнем издыхании, потому что Соуп от нервов её полностью помял. — Итак, вы не вместе, но по твоим рассказам у вас двоих невероятная химия. Ты говорил ей о своих чувствах? — Мужчина рядом наоборот выглядит очень расслабленным, он откинулся на спинку сидений, сложив руки на груди. Соуп же чувствует себя на сеансе у психолога. Давно он никому так не открывался. Это одновременно приятно и тревожно, хотя он знал, что намного проще открыться незнакомому человеку, чем кому-то близкому. Да и все близкие забыли о его существовании. Он может их понять. — Нет, нам не позволяют… ээ… наши разные статусы. — Это правда: он много думал, как могли бы складываться их отношения, если бы они вообще до этого дошли, и всё упиралось в работу и их разные статусы. Сколько они смогли бы скрывать свои отношения? Даже если поставить в известность команду, какая будет реакция? Ему страшно представить увольнение с позором, одинокую квартиру в родном городе и самую простую работу. От таких мыслей по коже бегут неприятные мурашки, и его передёргивает. — О боже, — капитан звучит разочарованным, даже закатывает глаза для пущей выразительности. — Мы что, в 18 веке, чтобы держаться за статусы? — Конечно нет, но там правда всё очень сложно. — Возможно. А возможно, ты просто не хочешь, чтобы тебе сделали больно, и это нормально. — Мимо проходит уже знакомая медсестра, и они хором здороваются с ней. Соуп вопросительно смотрит на него, как только она уходит, желая услышать продолжение. Насколько же Соуп сломан, если за пару недель незнакомый человек так хорошо его прочитал? — Ну сам посуди: если ты признаешься, и у вас всё будет хорошо, вы будете вдвоём против одной проблемы. Я надеюсь, вы оба достаточно взрослые, чтобы воспринимать это трезво, а не винить друг друга и не ругаться. Если любовь искренняя, вы сможете это пережить, даже если будет осуждение со стороны. Мне понятен твой страх остаться один на один против всех, но не попробуешь — не узнаешь. Ты вообще можешь не вернуться с следующей миссии, так зачем жить в раздумьях и решать за другого человека? Можно облегчить жизнь, выразив свои чувства и всё обсудив. Тебе по крайней мере станет легче. Потому что иначе ты принимаешь решение за другого человека и берёшь всю ответственность на себя, а она лежит на двоих. А если человек не захочет бороться вместе с тобой за ваше счастье, то стоит ли он твоей любви? Соупу остаётся только сидеть с поникшим видом, рассматривая капитана, словно на нём были написаны ответы. На пару минут повисает полная тишина. Аллан не торопит и не ждёт ответа. Голова солдата кипит от мыслей, а где-то на периферии мерцает надежда на счастливый конец — это всё, о чём он мечтал три года. Неожиданно к ним подходит солдат, отдавая честь. — Капитан Аллан, позвольте обратиться. — Мужчина только слабо кивает, оставаясь сидеть. — Вас вызывают в кабинет восемь-три-восемь. И так же быстро уходит. Ещё несколько минут тишины, чтобы собраться с духом. Капитан встаёт первым, и Соуп следует за ним. — Я был рад поработать с тобой, Соуп. Ты невероятный человек и солдат. — Он протягивает руку. Кто такой Соуп, чтобы отказать? В итоге его утягивают в крепкие объятия. Всего пару секунд, но на душе становится невероятно тепло: этот человек за короткое время стал родным, подставил плечо и не бросил там, на поле боя. За это он будет благодарен всю жизнь. — Признайся ему. Я видел вас двоих, и вы были счастливы. Жизнь слишком коротка, чтобы лишать себя этого. Яркая улыбка на прощание, лёгкий удар в плечо — и чужая спина уже сворачивает за угол. Коробка с коктейлем валяется на полу, а Соуп только теперь замечает, как у него подрагивают руки. Он стоит посреди пустого коридора, а в голове вихрь мыслей. Где он оговорился? Упомянул ли его? Он же был предельно осторожен, словно бомбу обезвреживал. А если и оговорился, то почему реакция была такой спокойной? Точнее, её вообще не было. Ни тени осуждения, ни вопроса. Словно так и должно быть. И эта мысль застревает сильнее всего. Если реакция другого капитана была такой, стоит ли переживать за реакцию своего? Не укладывается в голове, что все его «если» были надуманными. Капитан во многом прав: Соуп годами жил в своих страхах, думал, что ему достаточно того, что есть. Последняя миссия показала, что это не так. А мужчина лишь подтвердил эти сомнения. Он не хочет закончить с пулей в голове и сожалением, что не сказал важные слова любимому человеку. И впервые за долгое время Соуп чувствует не только страх, но и странное, острое облегчение — признание самому себе, что он не хочет молчать. Соуп срывается на бег.

***

Первым делом — спортивный зал, потом любимый последний этаж и общая комната. Он не находит Гоуста в привычных местах, но встречает Газа в комнате. Тот выглядит шокированным от появления Соупа. Последний уже запыхался, руки дрожат невероятно от страха, как в зале суда, но он не намерен сдаваться сейчас. Не после всего, что у них было. — Гоуст? — Одно слово, и друг останавливает свой бесконечный поток вопросов, замирая на мгновение. Не каждый день в комнату врывается друг, которого ты не видел почти месяц, да ещё и после ранения. — Чёрт, Соуп, ты бледный, у тебя всё в порядке? Тебе нужно... — Газ начинает медленно подходить, вытянув руки вперёд, словно пытается усмирить дикое животное. — Где Гоуст? — А Соуп и есть дикое животное, он сам начинает наступать на друга. Он просто не может сейчас вот так отступить, даже не попробовав. Ему нужно сделать это сейчас. Газ теперь начинает отходить назад, будто они играют в танго, всё ещё шепча миллион вопросов, параллельно почему-то пытаясь успокоить его. — Мне нужен Гоуст, где он? Газ наконец-то выдаёт: — Он пошёл собираться на миссию, больше ничего не знаю. — Друг поднимает руки вверх, показывая, что окончательно сдаётся. Соуп загнал его в угол и получил всё, что ему нужно. Он сразу же разворачивается и покидает комнату, Газ всё ещё что-то кричит вслед, но у него нет на это времени. На бесконечные вопросы друга он ещё успеет ответить, как и задать свои, но сейчас ему нужно успеть сказать. Нужно успеть до того, как Гоуст сядет в самолёт и покинет базу на несколько дней, а то и недель. Коридоры базы мелькают быстро, он чудом не сносит нескольких людей. Кажется, он бежит сквозь собственный пульс, сквозь жгучую боль в боку и огонь в лёгких. Одна минута решает многое: МакТавиш замечает знакомую фигуру ровно в тот момент, когда лейтенант собирается повернуть в последний коридор перед посадкой. — Гоуст! — Крик срывается неожиданно слабо, хрипло, но этого достаточно, чтобы мужчина остановился. Лёгкие горят ужасно, словно там лава, а во рту — песок. Всего секунда, чтобы перевести дыхание, и он готов говорить. Гоуст так и стоит спиной, молчит и не поворачивается. Может быть, слушает кого-то по рации? Или, может быть, злится? — Гоуст, нам надо поговорить. Страх всё ещё говорит в нём громче, так что между ними сохраняется приличная дистанция. Шум с взлётной полосы заглушает всё вокруг, но сердце стучит в такт мощным лопастям. — Ты разве не должен быть на реабилитации? — наконец звучит хриплый голос, и он, чуть погодя, все же поворачивается к нему лицом. Первое, что пронзает его сильнее любого выстрела, — это уставшие глаза напротив. Он может сказать это не из-за виднеющихся из-под краски синяков под глазами, а по одному лишь взгляду. Человек не спал ночами, его явно что-то долгое время беспокоило, а зная его — не просто беспокоило, а сжирало изнутри. Он сам как-то говорил об этом, Соуп помнит. Второе — трещина на маске. Почти идентичная той, что сержант забрал и починил. Третье — его напряжённое тело, то самое без сна, но с постоянными изнуряющими тренировками. Эта непоколебимая осанка, натянутая, как струна. Всё в нём кричит, что этот человек держится из последних сил. На чтение своего лейтенанта уходит всего пара секунд. Тревога за мужчину возрастает с каждой подмеченной деталью. — Я... да, мне уже лучше. — Шаг навстречу мужчине даётся страшно легко, только Гоуст хмурится, пальцы сильнее ложатся на оружие — жест рефлекторный. Соуп может считать это как знак нервозности, но всё равно делает ещё один шаг вперёд. Каждый метр между ними ощущается пропастью. Гоуст смотрит внимательно, с ног до головы осматривает, продолжая молчать. Только во взгляде МакТавиш может заметить бурю эмоций, считать которые довольно сложно с такого расстояния. Буря слишком быстрая, чтобы разобрать, но такая сильная, что воздух становится тяжелее. Он понимает. Ещё не сказано ни слова, но он понимает. И это понимание — как удар под дых. — Я хотел тебе кое-что сказать. Старшего словно передёргивает, и он разворачивается к нему спиной, продолжая идти на взлётную посадку, через плечо кидая: — Вернись в палату, Соуп. — Слова холодные, отточенные, словно нож, и режут так же — резко, глубоко. Эти слова не просьба, не забота, а приказ. Они разрезают воздух между ними, и Джонни на мгновение кажется, что и грудь внутри что-то точно так же прорезало. Слишком много времени они потеряли. — Нет, подожди. — Он догоняет его у самой двери. Вцепляется в плечо — крепко, до белых костяшек пальцев. Знает, что Гоуст мог бы вывернуться, уйти, освободиться от его хватки, но тот... всё равно останавливается. Замирает. Как будто на одну короткую секунду позволил себе услышать. Собрав всё своё мужество в кулак, Джонни открывает рот, слова уже на языке, готовые сорваться, как последний прыжок с высоты. — Гоуст, я... Лейтенант дёргается и поворачивается так резко, что Соуп теряет равновесие, отшатываясь назад, держится на ногах только благодаря тому, что крепко вцепился в старшего. Сердце колотится в ушах, мир сужается до этих двоих, до этой секунды, до того взгляда, который прожигает насквозь. Если не сейчас, то никогда больше. — Не надо. — Руку со своего плеча сбрасывает небрежно, ещё и смотрит так свысока. Несказанные слова повисли между ними. Всё вокруг перестало существовать в эту секунду. Джонни готов поклясться, что не узнаёт своего лейтенанта. Перед ним не тот Гоуст, что стоял рядом в бою, не тот, что изредка позволял себе короткие шутки, не тот, кто однажды снял маску в тишине ночного лагеря. Этот Гоуст чужой, словно обросший бронёй, сдерживающий что-то такое, что может разорвать его изнутри. Он не знает, как реагировать на эти резкие, грубые выпады. Даже в начале их знакомства такого не было — там были колючие фразы, да, но не это холодное отталкивание. Не эта стена. Словно его просто подменили... — Это пройдёт. Сердце пропускает удар. Кажется, он всё это время даже не дышал, и лишь теперь в грудь ворвался воздух, обжигающий, как ледяная вода. Его как будто окунули в прорубь — холодно, больно, ошеломляюще. Этими словами его словно вырвали из зыбкой иллюзии, в которой он до последнего надеялся на что‑то большее. Глаза напротив не выражают ничего, кроме холода. Теперь он может почувствовать это каждой клеточкой своего тела. Он пытается заглянуть за эту глупую стену, которая выросла из ниоткуда за считанные дни, но цепкий взгляд не даёт этого сделать. Ему здесь не рады. Время теряет свою ценность. Мужчина напротив поворачивается к нему спиной и тихо уходит. Словно ничего и не было. Ни разу не обернувшись. Этот молчаливый уход говорит громче любых слов. Чужие шаги звучат где-то далеко, наверное, потому что сейчас Соуп где-то не здесь. И если бы его попросили описать это состояние, то он не смог бы подобрать правильных слов. Всё в один момент просто рухнуло. Руки вспотели, но при этом ужасно холодные, словно чужие. В голове какой-то шум — гулкий, вязкий, похожий на нарастающий вой ветра перед бурей. Мысли скачут, но он не может ухватиться ни за одну из них. Он не прекращает думать о случившемся, как заевшую плёнку, анализирует, что и где было не так с его стороны, где он всё-таки ошибся. Желудок скрутило в узел и неприятно тянет, словно все его внутренности сейчас выйдут наружу. В обычное время это можно было бы списать на столовскую еду, но сейчас он точно знает, что это не так. Это нарастающая паника. Глубокая, давящая, такая, что дыхание сбивается. Это отвращение к себе, к своей глупой надежде, к собственным словам. Он стоит там, не в силах сдвинуться. Казалось, он стоит там целую вечность, роясь глубоко в себе, хотя на самом деле — лишь несколько минут. Люди обходят его стороной, некоторые косятся на него, кто-то просто не замечает. Все привыкли видеть всегда весёлого сержанта Соупа. Сейчас перед ними стоит другой человек — потерянный, отрешённый, как тень самого себя. Никто и представить не может, какой шторм бушует внутри него. Солдат внутри требует сейчас же взять себя в руки и покончить с этим раз и навсегда — забыть о своей любви к лейтенанту, тот вполне дал понять, что ничего у них не будет, только он один дурак что-то чувствовал. Но другая часть, более живая, тихо лелеет эту проклятую любовь. Не отпускает. Не хочет отпускать. Даже теперь. Даже после этих слов. Голос сзади прорезает гул, будто кто-то резко сорвал занавес между ним и реальностью. Какой-то солдат окликает его, что-то говоря о Прайсе. Джонни моргает, как человек, которого вырвали из тяжёлого сна. Он глубоко вдыхает, глотает горечь, что подступает к горлу, и лишь кивает, не доверяя голосу. Здесь он похоронил свою любовь, а затем вернулся к работе.

***

Maybe it's time to loosen up a bit?

Может, пришло время немного расслабиться?

Maybe it's time to move forward

Может, пришло время двигаться вперед.

Move Forward - Nelson Can

Дорога до кабинета капитана проходит как в тумане. Каждый шаг даётся тяжело, будто сапоги налились свинцом. Он держит голову чуть опущенной, чтобы никто не смог заглянуть в глаза и увидеть там этот шторм, этот хаос, который выжигает его изнутри. Неожиданно мысли в голове замолчали, оставив после себя неприятное послевкусие. Только «это пройдёт» на повторе, словно мантра. И он будет благодарен всем богам, если она сработает. Лучше ничего, чем постоянная боль. В груди такая же зияющая дыра: не кровоточит, как обычная рана, но болит сильнее любого ранения. Джонни даже представить не может, чем теперь её затыкать. Люди снуют туда-сюда, они продолжают жить, двигаться, делать свою работу. Только МакТавиш не в силах вернуться наружу — он будто тонет в этом непонятном состоянии. Всё вокруг движется, как в замедленной съёмке, а он сам будто наблюдает со стороны, чужой среди своих, тенью шагая следом за живыми. Сколько времени ему понадобится, чтобы оправиться? Почему он вообще решил, что заслуживает быть счастливым? Каждый из ребят показал, что его присутствие, да и отсутствие, ничего для них не значит. Он ничего для них не значит, и с этим нужно смириться. Наверняка, как только он пропал с их радаров, они стали только счастливее. Роуч прекрасно справляется со своей работой, не такой шумный, как Соуп. Гоуст будет с ним счастлив. На словах всё всегда легче. Джонни привязался к ним искренне, так по-детски. Отдал своё и так израненное сердце одному суровому человеку, но, видимо, поспешил. Ему нужна всего секунда, чтобы прийти в себя перед разговором с капитаном. К чёрту это всё. Всё вело к тому, что ему нужно уйти. Сейчас самое правильное время для этого: теперь его точно ничего здесь не держит. Капитан Аллан был прав — легче стало, но и больнее стало раз в миллион. Никаких слёз, рыданий и прочего. Он присаживается на корточки где-то посередине коридора, словно просто почувствовал себя плохо. Перед глазами правда что-то мелькает, но ему плевать. Просто секунда, чтобы отдышаться. Руки дрожат. Горло сдавливает, дыхание сбивается. И только здесь, в одиночестве, он позволяет себе выдохнуть боль. Он устало трёт лицо ладонями, будто пытается стереть с себя эту слабость. В этот миг он словно полностью выпадает из реальности: шум шагов, гул голосов вокруг едва слышатся из-за глухой пульсации в ушах. Его здесь нет. Он уже где-то в другом месте, где не так больно. Надо двигаться вперёд. Подскакивает так резко, как только может, и лёгким бегом направляется в кабинет капитана. В беге есть спасение: хоть на миг не думать. Оставляет эту боль здесь, сейчас нужно занять мысли, занять себя. Другого выбора у него просто нет. Всего пара минут — и он врывается в чужой кабинет, берёт чистый лист и под вопросительный взгляд Прайса пишет заявление на перевод. Стоит мужчине прочитать написанное, как тот начинает тревожно заваливать вопросами, вперемешку пытаясь объяснить ситуацию. Слишком много лишней информации для сломанного Соупа. Он не может разобрать чужих слов, да и не пытается, если честно. Он как будто находится в каком-то вакууме. Слова капитана долетают до него приглушённо, словно сквозь толщу воды. Солдат просто улыбается, отдаёт честь и идёт на выход, оставляя мужчину в подавленном состоянии и с ещё большим количеством вопросов. За дверью он сталкивается с Газом и Роучем, они по просьбе Прайса пытаются затолкать его обратно в кабинет, но он легко увиливает, а после бежит к себе. У капитана не так много вариантов, как поступить в данной ситуации, в противном случае он обратится к Ласвелл за помощью. Он не в силах больше здесь находиться. В этот миг он почти летит по коридору, но шаги звучат пусто, будто не оставляют следов. Да, он так глупо бежит от всего. Но пока для него это лучший способ. Он придёт туда, где его хоть чуть-чуть ценят, обретёт свое место.