i used to shine bright like gold

And I used to shine bright like gold, now I'm all indigo

Раньше я сиял ярко, как золото, а теперь я весь цвета индиго.

My colors are darker and cold, I think it's time that I went home

Мои цвета стали темнее и холоднее. Думаю, мне пора домой. Sam Barber - Indigo

***

За окном уже довольно темно. Команда заняла один кабинет, чтобы обсудить предстоящую миссию. Прайс заметил подавленное состояние лейтенанта последние несколько дней, поэтому взял на себя большую часть по организации и разработке плана. Они слишком давно работают вместе, чтобы капитан мог не отличить обычного Гоуста от подавленного. И он также хорошо знал его, чтобы не лезть с расспросами — тот всё равно бы не ответил. Гоуст занял своё привычное место в углу комнаты, не так далеко, чтобы всё-таки быть в курсе обсуждения, но и не так близко, чтобы свет от главной лампы вообще попадал на него. Газ и Роуч сидели чуть дальше от стола, тихо переговариваясь. Прайс же вместе с Ласвелл рассматривали карту и немногочисленные фото с места, где всё будет проходить. Наученный годами в армии и не только, Гоуст доверял своему шестому чувству. Они здесь торчат уже несколько часов, но ничего внятного он так и не услышал, словно они чего-то ждали. Сама миссия не должна была быть слишком сложной — вторгнуться на территорию к ублюдку-террористу, забрать его и дело с концом. Но что-то внутри него дёргало за ниточки, играло на его нервах, говоря, что всё будет не так просто, как ему хотелось. Невозмутимость отошла на задний план, и он начал нервно подёргивать ногой. Возможно, в нём просто говорит большое количество кружек кофе за день. Но ему плевать. Дверь тихо скрипит, оповещая всех присутствующих о новом госте, однако никто не обратил внимания на это, кроме Гоуста. Взгляд лейтенанта метнулся с команды на человека, что осмелился их побеспокоить. Только годы тренировок не позволяют ему показать удивление на лице, но человек, что только что их побеспокоил, явно мог прочитать эту эмоцию по его глазам. Он несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что мозг не играет с ним злую шутку. В подсознании проскальзывает мысль, что лучше бы это была галлюцинация. Они смотрят друг на друга в течение нескольких секунд, после чего гость встаёт рядом с лейтенантом, начиная вслушиваться в диалог капитана и Ласвелл, будто это всё в порядке вещей. Гоуст же продолжает откровенно пялиться на него, разглядывая с ног до головы, стараясь подметить любую возможную деталь. Вошедший парень выглядел слишком молодым. Кожа даже в таком тусклом освещении казалась бледной, он сменил прическу — тёмно-коричневые волосы теперь подстрижены в стиле кроп. Гоуст также заметил новый шрам на виске. Одет парень в тёмно-синюю толстовку, настолько огромную, что едва видны пальцы рук; давно знакомые синие джинсы кажутся шире, чем обычно, и потертые кеды, которые он узнает из тысячи. В руках у него две подставки с напитками для ребят и папка с какими-то бумагами. Он выглядит таким уверенным в себе, но в то же время маленьким в этой одежде. Старший может дать руку на отсечение, что парень перед ним теперь совсем другой человек. Теперь, когда они все собрались, его нервозность прошла. В голове тысяча мыслей, но при этом ни одной. Они встречаются взглядом всего на секунду, но этого хватает, чтобы Гоуст потерял самообладание. Его накрывает волна противоречивых эмоций: злость — как он вообще осмелился появиться здесь, как будто не разрушил всё до основания; тёплая, но горькая радость — Гоуст так давно не видел его: лицо изменилось, стерлось временем, но что-то неуловимо притягательное всё ещё жило в нём, напоминая о том, кем он был; ядовитая, щемящая грусть — между ними когда-то стояли тысячи совместных операций, шуток, ночных разговоров и взглядов без слов… а теперь всё это обращено в прах. Они чужие. Слишком чужие, чтобы вернуться туда, где когда-то делили одну сигарету на двоих. Тот, видимо, не беспокоился о явном разглядывании, спокойно попивая свой кофе, выжидающе смотрел на него, ожидая хоть каких-то слов. По одним глазам видит, что Гоуст что-то обдумывает — он не утратил навык чтения лейтенанта. От этой мысли неприятно жмёт в груди, но он всё равно рад снова увидеть свою старую команду. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Такой резкий вопрос вызывает у него лишь улыбку, словно это снова были они, словно всё было нормально. И если это звучало грубо, после всего, что их связывало, то парня рядом это никак не беспокоило: чувствовалось нормально, в их стиле. — Я тоже рад тебя видеть, лейтенант, — ещё один глоток кофе. Он знает, что его сейчас ждёт, поэтому начинает морально к этому готовиться. — Прайс и Ласвелл хотели посоветоваться насчёт сноса зданий для новой операции и, о, кстати, это тебе. — А что, нормальные подрывники закончились? — Конечно, он берёт стакан, но с недоверием косится на парня. Даже через перчатку он может почувствовать, насколько напиток горячий. Тонкий шлейф ягод доходит до него. Чёрт. Его любимый ягодный чай. Тот только довольно улыбается на колкое замечание. — Но вам не нужны нормальные... — Он хочет сказать что-то ещё, но неожиданно раздаётся крик. Гоуст подмечает, как у того дёргается рука со стаканами. — Соуп? — команда поворачивается в их сторону, как только Газ окликает его. На секунду в комнате повисает тишина, и МакТавиш чувствует тяжесть где-то в груди от всех этих взглядов. Тот сразу же начинает улыбаться ярче, стараясь не подавать виду, что его сейчас стошнит, и направляется к столу. Он едва успевает поставить угощения и оставить папку, как Роуч и Газ нападают на него с объятиями. И если Призрак и замечает то, как Соуп дрогнул от касания, то ничего не говорит: его появление уже само по себе странное явление. На мгновение все забывают, зачем они здесь, радуясь возвращению своего дорогого друга, расспрашивая его обо всём подряд, так что речь превращается в один сплошной поток. — Долго же тебя не было, — Газ в их стиле со всей силы бьёт его в плечо, показывая тем самым свою привязанность и недовольство. — Скучал? — его чуть не сносит с ног удар друга, но он успевает крепче ухватиться за Роуча, который всё никак не мог перестать его обнимать. Соуп и не против. Хоть они и не провели несколько лет бок о бок на поле боя, но он всё равно притёрся к нему. — Как по зубной боли, — язвит тот с довольной ухмылкой. В ответ он получает средний палец и такую же ухмылку. — Только ты скучал по мне, да, Роуч? — почему-то воссоединение с ним ощущается как встреча с родным братом. Тот тянется ближе к его уху, чтобы прошептать: — Есть кое-кто, кто скучал больше всех. — Соуп резко отстраняется, словно его током ударило, не веря тому, что только что услышал. Губы чуть приоткрыты, взгляд мечется, не доверяя своим ушам. В голове будто пустой гул, слова Роуча не сразу складываются в смысл. — О боже, ты что... — выдыхает он наконец, голос срывается на полуслове. Он будто на секунду вообще перестаёт дышать: сердце застучало в ушах так громко, что заглушает все остальные звуки. Ещё вчера он бы поклялся, что никогда не услышит голос Роуча. И вот теперь это реальность. — Чудеса случаются, — Роуч ухмыляется, глядя, как в глазах друга вспыхивают и растерянность, и радость, и почти детский восторг. Он полностью доволен реакцией друга — она стоила всех этих лет реабилитации. — Не мог же я тебя оставить наедине со своими гениальными монологами, — парирует Роуч. — Кто-то должен был тебя сбивать с пафоса. Соуп моргает пару раз, словно проверяя, не сон ли это, а потом резко выдыхает и смеётся — немного надломленно, но так по-настоящему. — Обычно этим занимался Гоуст, — отзывается Газ, и теперь все трое смотрят на мужчину, встречаясь с недовольным взглядом лейтенанта. Соупу очень хотелось бы найти там что-то тёплое, что-то родное. — А мы тут ставки делали — вернёшься ли ты целым или в мешке, — Роуч переводит тему, наконец отстраняясь от друга. Все выглядят такими счастливыми. — О боже, он ещё и шутит хуже, чем я, — Соуп только в силах похихикать. Неожиданно его встретили очень тепло, от переживаний не осталось и следа, а дышать теперь намного легче. Он наконец обращается к капитану: — А вы, капитан, не хотите обняться со старым товарищем? — Смотрю, ты всё такой же болтун, — усмехается Прайс, поднимаясь со своего места и заключая его в крепкие объятия. — Хоть что-то остаётся вечным. Рад видеть тебя живым, а то от тебя ни письма, ни звонка. Ауч. На самом деле он и писал, и звонил. Первый год. Никто не отвечал, так что он перестал стучаться в закрытую дверь. Соуп предполагал, что они не настроены на диалог, когда он вот «внезапно» перевёлся в другой отряд, но он не хотел терять связь с ними. Он всё ещё был привязан к ним и надеялся, что они смогут сохранить дружеские отношения. Даже расспрашивал Ласвелл о том, как они там. Поэтому после их пятилетнего молчания он ожидал более холодного приёма. — Работа. — Это всё, что он может сказать. Сейчас не место и не время выяснять отношения. Он готов стать виновным в тишине между ними на протяжении этих лет. Это ощущается как воссоединение семьи. Даже странно — сколько всего изменилось, сколько лет прошло, но эта невидимая нить между ними осталась такой же прочной, будто и не было этих долгих лет разлуки. Их связь всегда была чем-то большим, чем просто товарищеские отношения: это была готовность в любой момент прикрыть спину, пойти за другим хоть в самое пекло и, если понадобится, без колебаний отдать жизнь. В комнате повисает короткая, но значительная тишина. И в этой тишине нет ни капли неловкости — наоборот, она наполнена каким-то редким спокойствием. После долгих лет, испытаний и потерь они всё равно здесь — вместе. И в этом хрупком, но невероятно дорогом чувстве воссоединения есть и счастье, и лёгкая грусть по прошлому, и надежда, что впереди их ждёт ещё что-то хорошее. Соуп уважительно пожимает руку Ласвелл, приветствуя её, она одаряет его мягкой улыбкой, отвечая крепким рукопожатием. С ней они виделись часто, несмотря на то, что он сменил место работы, так что они более сдержанные в этом плане. Затем он, наконец, раздаёт стаканы с кофе для остальных и горячим шоколадом для Роуча. Тот выглядит слишком счастливым, когда чувствует запах своего любимого напитка, крепко сжимая плечо МакТавиша в знак благодарности. — Так что тебя привело сюда? — Газ возвращает его внимание себе, при этом снимая крышку со своего стакана, не сводя с друга глаз, как будто тот мог просто исчезнуть, если бы он отвёл взгляд. — Тебя не было несколько лет, брат, мы скучали. — Неужели больше некому развлекать ваши задницы? Халтуришь, Роуч? — ухмыляется Соуп, отхлебнув кофе. Роуч в ответ без обиды легонько бьёт его кулаком в бок, но сам улыбается ещё шире. Джон не может сдержать смешок, глядя на недовольное лицо Газа и одновременно довольную ухмылку Роуча. Атмосфера в кабинете сразу становится теплее, будто Соуп сам по себе тянет за собой свет и тепло, которого им так не хватало. — Но я тоже скучал, ребята, честно, — добавляет он чуть мягче, и это звучит искренне, без пафоса. Ему важно, чтобы они поняли: что бы ни произошло, он не забыл и не отдалился. — А вообще, ваш дорогой капитан позвал меня за советом. Честно говоря, капитан, польщён таким доверием, — подмигивает он Прайсу, улыбаясь уже теплее и мягче. — Брось, Соуп, все знают, что ты лучший в этом. Но если ты пришёл послушать комплименты, то пошёл вон отсюда — у меня лимит на нежности, — Прайс расцветает от глотка кофе и решает подкрепить настроение хорошей сигарой, так что удобнее устраивается на офисном стуле и закуривает. — Так что ты можешь предложить в нашем случае? Ты видел схемы, что я тебе прислал? Он сразу же меняется в лице, стоило капитану упомянуть миссию. Все перенимают его настроение: уютная атмосфера быстро сменяется рабочей, так что все улыбки и весёлые лица сходят на нет, в воздухе повисает напряжение. Соуп берёт свою папку и быстро раскладывает новые чертежи зданий с яркими красными отметками и подписями на полях. Даже Гоуст включается в работу, покидая своё место и подходя ближе к столу, чтобы внимательно всё рассмотреть. Остальные не так уж незаметно косятся на него. — Да, капитан, я скорректировал вашу схему и посоветовал бы изменить план входа и выхода для удобства, — он обращается к большой карте местности, начиная рисовать карандашом те самые выходы. Взгляд сосредоточенный, внимательный — будто он видит не просто бумагу, а уже саму операцию в реальном времени. — Эти два холма послужат хорошей точкой для обзора: там может разместиться Гоуст и ещё один снайпер, чтобы контролировать эти сектора. — Его рука уверенно выводит стрелки от крестиков, показывая траектории обзора, и он на секунду замирает, проверяя, не упустил ли чего. — Что насчёт сноса: предлагаю поставить основные бомбы с восточной стороны у первого здания, на точках «а», «б» и «в». Так вы захватите большой периметр при обрушении, а это основные несущие стены, — он старался детально объяснить свой план, в основном показывая свои схемы Ласвелл и Прайсу, указывая на каждую точку с соответствующей буквой. — У второго здания можно поставить в точке «а», этого вполне хватит, чтобы оно рухнуло. Но если сомневаетесь, что этого будет мало, то можно ещё в точке «б». Третье здание самое сложное, — признаётся он, чуть ниже опуская голос, будто делясь более рискованной частью плана. — Ему потребуется четыре мощных заряда для главных стен: конструкция крепче, материалы другие. — Он рисует последние крестики, обводит их и на несколько секунд замирает, проверяя, не упустил ли что-то важное. Только после того как ставит последнюю стрелку и делает шаг назад, он позволяет себе немного расслабиться. Отпускает плечи, поднимает взгляд, делает глоток холодного кофе, чувствуя, как перехваченное дыхание наконец возвращается в норму. — Нет смысла устраиваться на холмах, угол обзора будет неподходящим, — неожиданно Гоуст вступает в обсуждение, подходя ближе к столу, ближе к Соупу. Его голос звучит ровно, но в этой ровности слышится сталь. Соуп не двигается с места, не отступает ни на сантиметр, лишь быстро поднимает взгляд на Гоуста, словно проверяя, как далеко тот готов зайти. Тот оставляет стакан обратно. Это будет тяжёлая борьба. — На самом деле обзор будет отличным, вы можете убедиться, взглянув на эти снимки, — выступает он; голос даже не дрожит, говорит чётко и по делу. Снимки появляются из той же небольшой папки, будто готовился к этому заранее. Соуп протягивает ему их и продолжает: — Думаю, не проблема найти ещё одного снайпера, если вы, лейтенант, не захотите занять эту позицию. Напряжение в комнате сгущается так быстро, что воздух кажется плотнее, чем обычно. Джонни чувствует, как в животе всё сжимается в твёрдый узел, но он списывает это на то, что не ел весь день, хотя сам понимает, что дело совсем не в голоде. Гоуст почти презрительно откидывает фотки на стол, принимая оборонительную позицию и скрещивая руки на груди, полностью поворачиваясь к нему лицом. В этом движении читается и вызов, и что-то ещё — может, упрямство или злость. — Ты хочешь сказать, что мы все доверим свои задницы незнакомым людям только потому, что ты посчитал нужным поставить бесполезных снайперов там? — Они там необходимы, — произносит он, и в голосе всё ещё звучит твёрдость, даже если сердце бьётся как бешеное. — Мы будем окружены холмами, у нас не будет возможности заметить нападение со стороны холмов, а это шанс — заметить и предотвратить его. — Он не понимает, почему Призрак так отреагировал на его предложения, ведь тот всегда любил быть готовым ко всему и предпочитал перестраховаться. Но он не собирается сдаваться так просто, даже если это значит спорить с Гоустом. Краем глаза он замечает, как Ласвелл и Прайс начали рассматривать его снимки. — Вы так не доверяете мне или моим людям, лейтенант? Выходит тише, чем он планировал. Голос чуть срывается от напряжения, но взгляд остаётся цепким, упрямым, как и всегда. За эти годы он через многое прошёл и многому научился, так что ничего не способно сломать его сейчас. Мужчина напротив хоть и кажется устрашающим, но не более, и он это прекрасно знает. Гнев начинает тихо, но стремительно подниматься выше, когда он поворачивается к своему бывшему лейтенанту. Вместо привычной поддержки и понимания он встречает только сопротивление в таких знакомых глазах напротив. Он стоит твёрдо, крепко, как никогда прежде, чувствуя, как напрягается всё его тело, словно оно само готовится к удару. Казалось бы, такая мелочь — всего лишь спор по плану операции, но сердце неприятно колет от мысли, что Гоуст встаёт против него, что между ними возник холодный, тяжёлый ком недоверия. Всё не в порядке. Всё не так, как должно быть. Все в комнате замечают перемены в настроении двух солдат: Газ и Роуч переглядываются и напрягаются, встают в боевые позиции, готовые вмешаться в любую минуту; Прайс слегка приподнимает бровь, тяжело выдыхает, уже готовый рявкнуть и осадить обоих; Ласвелл остаётся на удивление спокойной, будто знала, что так будет. Она знала, через что успел пройти Соуп, так что полностью доверяла ему в вопросах планирования миссий и стратегий. Она смотрит на него уверенно и ровно, и эта уверенность становится для Соупа тонкой, но спасительной нитью. А дальше всё происходит быстрее, чем кто-либо успевает понять. Гоуст, сдержанный и холодный, делает шаг вперёд, протягивая руку, чтобы схватить Соупа за запястье и резко завернуть ему руку за спину, чтобы сбить пыл и злость. Терпение лейтенанта лопнуло; в этом движении было слишком много злости, обиды и давно копившейся боли. Но Соуп, будто это предвидел, опережает его. В одно движение его рука перехватывает запястье Гоуста, и лезвие ножа оказывается у горла лейтенанта — холодным, колючим, ощутимым даже через маску. Взгляд Соупа был холодным и точным, готовым действовать в любую секунду. Сердце бьётся в висках так громко, что кажется, его слышит вся комната. Губы скривлены в оскале, в котором смешаны ярость, обида и безмолвный крик: «Почему ты поднял на меня руку?» Гоуст не уступает: его глаза сверкают, рука блокирует дальнейшее движение клинка. Солдаты сразу же среагировали, доставая своё оружие, но никто из них так и не осмелился его поднять — по ту сторону их пушек стояли их друзья. Прайс показал ребятам, чтобы те расслабились, хотя для всех было неожиданностью столкновение бывших лучших друзей. Даже Ласвелл подскочила со своего места, будто сама была готова разнимать этих детей. И тогда Гоуст, с голосом, в котором слышится не столько злость, сколько старая боль, рычит: — Ты пришёл из ниоткуда спустя столько лет, и мы должны верить тебе после того, как просто бросил нас? Вот в чём дело. Призрак считал, что его предали. Соуп на секунду застывает, но тут же стискивает зубы так, что скулы побелели. — Я не бросал вас, лишь поменял место работы. И это не я игнорировал все попытки лучшего друга связаться с командой. — Он говорил тихо, сквозь зубы, но его слышали все. Слова остаются висеть между ними. — Отставить. — Наконец вмешивается Прайс. Годы тренировок сделали своё, и каждый из них сделал шаг назад, все убрали оружие. Ласвелл на секунду прикрыла глаза, чтобы перевести дух, а после села. Такого она точно не ожидала. Прайс последовал её примеру. Джон сразу же повернулся к Призраку спиной, возвращая внимание на карты. — Выяснять отношения будете за пределами работы. Вернёмся к делу. Я не помню, чтобы давал тебе так много информации насчёт этого места. — Капитан хмурится, явно озадаченный новыми фотографиями и другими деталями, которые были написаны на полях схем. — Мне стоит переживать, Соуп? Хмурое лицо Джона чуть смягчается, поза становится более расслабленной, несмотря на то, что вопрос с подвохом, да и ещё четыре пары глаз буквально прожигают его взглядом. Тяжесть от недавней стычки всё ещё висит в воздухе, будто на плечах у него тонны бетона. Он справится. Должен справиться, даже если внутри всё дрожит. — Вы же не думали, что я не подготовлюсь к такому большому проекту для меня. — Он берёт свой стакан и отходит чуть дальше, чтобы тоже сесть, но при этом видеть всех присутствующих. Сила профессии. Ласвелл отвлекается от разглядывания бумаг и внимательно смотрит на него, пытаясь предугадать его дальнейшие слова и действия. — Один из моих ребят недавно был рядом, так что попросил его достать мне кое-какие сведения. — Один из твоих? Что это значит? — Не только Гаррик выглядит озадаченным: даже Гоуст поворачивается к нему лицом, и в этом взгляде, резком и внимательном, есть что-то колюще-ледяное. По одному только движению тела Соуп понимает, что тот желает получить ответ. Он всё ещё выглядит злым, и это жжёт Джона изнутри сильнее, чем любой допрос. Соуп только кивает на его вопрос и делает ещё один глоток кофе — он слишком долго был рядом с Призраком, чтобы не перенять его умение уходить от ответа. И если остальным хотелось узнать правду, то Ласвелл знала её и решила вернуться к делу. — Ты сможешь обеспечить нас этими бомбами? Хотя я бы настояла на том, чтобы ты присутствовал там и контролировал всё. — С радостью, но думаю, что лишняя пара рук и глаз не помешала бы. Только с генералом Хиллзом вы будете разговаривать сами, при всём уважении. — Он поднимает свободную руку вверх, словно сдаваясь. Взгляд был направлен прямо на Ласвелл, тем самым он пытался абстрагироваться от всех этих изучающих взглядов, которые ощущались как неприятный зуд под кожей. Он справится. Ещё один глоток кофе — просто чтобы дать себе возможность передохнуть от напряжения. Только подрагивающие руки могут выдать его. Ласвелл вопросительно изгибает бровь, требуя пояснений, учитывая, что только она поддерживала связь с ним всё это время, она знала общую картину их отношений, но не деталей. — Возможно, я позволил себе лишнего... Прайс усмехается на такое признание. Это в стиле Соупа. Она хотела бы спросить, что он успел натворить, но Газ снова вмешивается. — Генерал Хиллз? Как блядь ты умудрился связаться с ним? Твои ребята? Мы что, играем в угадайку? — остальные так же сильно хотели бы получить ответы, но Гаррик был возмущён больше всех. Так что он резко встаёт прямо перед ним, загораживая Ласвелл, скрещивая руки на груди, повторяя позу Призрака пару минут назад. И в этом движении — вызов. Джон знал о его небезосновательной ненависти к Хиллзу, даже разделял её, но научился отделять работу от личного. — Работа требует того, Кайл. Я теперь капитан, и приходится работать с людьми, которые мне не нравятся. — Он спокойно пожимает плечами, будто говорит самое банальное, что только может быть, хотя на самом деле внутри всё сжимается от противоречивых чувств. Ласвелл не рассказывала им о нём и его жизни, а они не спрашивали. Он справится. Только бы не дрогнуть. Только бы не показать, как сердце бьётся так, что стучит в висках. На несколько долгих секунд по комнате расходится тишина — тяжёлая, давящая, словно воздух пропитан электричеством. Всем требуется время, чтобы переварить услышанное. Кто-то даже будто забывает выдохнуть. Глаза Газа раскрываются чуть шире от неожиданности, брови Роуча поднимаются, а Прайс слегка прищуривается, словно проверяя, не ослышался ли он. Первыми из этого оцепенения выходят Роуч и Прайс. Роуч, чья улыбка кажется чуть растерянной от неожиданности, почти сразу отбрасывает сомнения: он подходит ближе и с коротким смешком весело хлопает Соупа по плечу. — Вот это новости! Поздравляю, капитан, — в голосе лёгкая насмешка, но глаза искренне тёплые, с искоркой уважения и радости за друга. Прайс же реагирует иначе: он чуть поднимает подбородок, глаза прищурены, но уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он не говорит лишнего, просто тихо усмехается и слегка кивает головой. И в этом коротком, почти незаметном кивке — куда больше поддержки, чем в любых словах. Так он молча признаёт его новое звание, его выбор и путь, даже если сам путь кажется слишком трудным. Где-то в глубине души он знал, что парень дойдёт до этой ступени. Он видел в нём это упорство, этот огонь. И теперь он по-настоящему горд за него — не как за солдата, а как за человека, который выстоял. — Ебнуться, поздравляю, брат, но стоило найти кого-то получше. Мне нужны будут детали, — вмешивается Газ, сбивая тишину своим резким голосом. Он светится ярче, чем новогодняя ёлка, словно это он получил повышение. Хлопает его по плечу чуть сильнее, чем нужно, с озорной улыбкой, в которой читается настоящая радость за друга. — Он бывает засранцем, Газ, но работа есть работа. — Наконец, он может выдохнуть. Он непроизвольно задержал дыхание во время своего “признания”. Голос звучит намного увереннее, чем он на самом деле себя чувствует. Конечно, неприятные ощущения от такой холодной, почти ледяной встречи с Гоустом никуда не уходят — у него всё ещё дрожат руки, готовые к схватке в любую секунду, а сердце бьётся бешено, что ему становится тошно, — но хотя бы остальная часть команды всё ещё в хороших отношениях с ним. И никто из них не считает его побег реальным побегом. Воздух становился чуть легче, хотя одна фигура посреди комнаты сильно выбивалась из всей картины. Джон соврал бы себе, если бы сказал, что ждал хоть какой-то реакции от Гоуста. Он ждал. Ждал взгляда, кивка головы в знак одобрения, даже колкости. Хоть чего-то. Но тот сразу же отвернулся от него и вернулся на своё прежнее место в углу комнаты, словно ничего не произошло. Всё, что делал Соуп, было отчасти и для него: возможно, он надеялся снова услышать тёплые слова от своего бывшего лейтенанта, от которых желудок скручивает от волнения, а по телу идёт ток, но реальность оказалась другой. Все снова вернулись к планированию миссии, уточняя последние детали у Соупа. Ласвелл обещал поговорить с генералом, чтобы тот дал им зелёный свет. Даже этот неприятный инцидент с Гоустом и мысль о том, что они идут на миссию, не расстраивали Джона — он просто рад был быть рядом со своими ребятами. Хотя периодически он выпадал из реальности — не то чтобы это было чем-то новым для него, но в этот раз неприятные воспоминания подкрадывались, накладывались одно на другое, и в этот миг даже дышать было трудно, и он просто пялился в пол. Тело напряжённо замирало и становилось по стойке смирно, готовое пойти в атаку в любую секунду или отразить удар. Он клялся себе не повторять последнюю миссию. Наконец обсуждение подошло к концу, и все начали расходиться по своим делам: Гоуст, не бросив даже взгляда, покинул комнату первым, потом выходили Газ, Соуп и Роуч; первый, как и обещал, начал расспрашивать его о жизни и о том, как он дошёл до нового статуса и работы с новым генералом. Ласвелл и Прайс уходили последними, и Прайс, проходя мимо, ещё раз коротко кивнул ему, словно говоря: «Ты справишься». А Ласвелл спокойно советовал всем отдохнуть — впереди долгий путь и сложная миссия.

***

Он встаёт раньше будильника. Точнее, подскакивает от очередного кошмара, пытаясь втянуть как можно больше воздуха. Сердце бешено стучит, отдавая болью в висках, ладони холодные и липкие одновременно, словно он уже проснулся в поту и тревоге. Ему требуется долгих десять минут, чтобы успокоиться, понять, что это всего лишь сон, и почувствовать себя хотя бы на мгновение в безопасности. Кожа липкая от пота, и ощущение чужих рук только усиливает его беспокойство, заставляя тело напрягаться ещё сильнее. Он сразу же идёт в ванну, как будто вода способна смыть не только кошмар, но и ту напряжённость, что осела в каждом мышце. Душ бьёт горячей струёй, смешиваясь с его дрожью; пару раз его слегка тошнит, и он обещает себе нормально поесть перед миссией. После завтрака — брифинг, а сразу после него — сборы на здание. Не так много времени морально настроиться, но он обещает себе справиться. Ему нельзя сломаться сейчас — он зашел слишком далеко. До завтрака он успевает сходить на тренировку, двигаясь почти на автомате. Каждое упражнение, каждый удар, каждый шаг помогает сбросить напряжение, хотя мысль о предстоящей миссии не покидает ни на секунду. Если он замечает такую же заблудшую душу на другом конце зала — кого-то, кто так же ищет опору в движении — он ничего не говорит. Это перестало быть его делом, когда он сменил команду. Завтрак проходит в приятной атмосфере, почти как в старые добрые времена. Газ с Роучем болтают больше всех, Соуп иногда подшучивает, отдаёт десерт Газу и просто наслаждается последними минутами спокойствия, пока его внутренний голос тихо предупреждает: всё пройдёт не так гладко, как хотелось бы. За годы работы он научился доверять своему шестому чувству, тому тихому, неумолимому предчувствию, которое никогда не обманывает. Все, что может сейчас сделать, чтобы успокоить этот неприятный зуб волнения — это проверить все на готовность. Он проверяет снаряжение снова и снова, словно через эти действия можно отвести беду: патроны, медикаменты, рации, гранаты… он берёт чуть больше, чем следовало. Всё это почти ритуал — попытка утвердить контроль над хаосом, который он чувствует внутри. Его взгляд задерживается на комнате, на этих неприметных деталях, что всегда остаются после ночи и кошмаров, словно прощаясь с минутами спокойствия, которые, возможно, больше не повторятся. "Капитан Соуп на взлётной полосе," докладывает проверяющий, и каждый звук кажется громче обычного. Он делает последний вдох, сжимает кулаки, ощущая вес предстоящей миссии, и полностью погружается в подготовку, как будто каждая секунда теперь решает всё. Сердце ещё бьётся быстро, но он учится не показывать этого внешне. Всё внимание — только на задаче, только на команде, только на контроле над собой.

***

Почти все в сборе. Соуп замечает Гоуста, который, как обычно, занял место подальше от всех, разглядывая свои ножи с той холодной сосредоточенностью, что всегда его характеризовала. Газ и Роуч бурно обсуждают что-то, Роуч даже пытается что-то показать, размахивая руками, и это вызывает у Соупа тёплую улыбку. Он скучал по работе с командой, по этим живым, непредсказуемым моментам, когда каждый ощущается частью чего-то большего. Прайс общается с Николаем, показывая карту, тот кивает на каждое его слово, и Соуп замечает, как идеально отточена их взаимопонимание. Другие солдаты переговариваются между собой или проверяют снаряжение, каждое движение точное и привычное. Он замечает и свою команду чуть поодаль: Мигель листает какой-то журнал, сидя на припасах, Тайлер дремлет рядом, а Эндрю точит ножи. Их спокойствие кажется кажется таким родным Соупу, ведь они провели последние пять лет бок о бок, подкрепляя их давнюю связь. Эндрю первым замечает капитана и встаёт поприветствовать его. Хотя Соуп миллион раз говорил, что им не обязательно соблюдать весь этот традиционный фарс, они всё равно это делают. Мигель толкает Тайлера, и оба подскакивают со своих мест, словно мимолетный всплеск энергии. — Бросьте, ребята, сколько можно вам говорить, — он подаёт им знак, и они все немного расслабляются. — Вы хотите, чтобы все думали, что мы вас неуважаем? — Тайлер как можно незаметнее показывает на другую команду, которая так откровенно пялится на них. Для него это неожиданно — столько внимания из-за их появления. Соупу нечего сказать на это, он просто молча рассматривает свою старую команду. Газ строит ему рожицу, вызывая ухмылку у МакТавиша. — Расслабься, всё будет хорошо. Ему ужасно хочется в это верить. И также ужасно хочется, чтобы они все поладили. Поле боя — это не то место, чтобы выяснять отношения, и он точно не готов потерять одного из своих солдат из-за личных конфликтов. Соуп лишь кивает на его слова, скорее убеждая себя, чем веря в их правдивость. Николай подаёт сигнал. Осталась пара минут до взлёта, и пора загружаться. Соуп кивает команде, и они без слов следуют за ним. Всё будет хорошо — он повторяет это про себя, но ощущение тревоги не исчезает. Все выстраиваются в две колонны. Роуч напротив Эндрю, Газ напротив Мигеля, а Гоуст напротив Тайлера. Обе команды смотрят друг на друга, словно едут сражаться друг против друга. Взгляды цепкие, тяжёлые, и воздух начинает густеть от этого молчаливого противостояния. Соуп чувствует, как внутри всё сжимается. Ему ужасно не нравится этот настрой, поэтому он решает вмешаться, прежде чем всё зайдёт слишком далеко. Он выходит из строя, проходя вдоль этого узкого живого коридора. — Итак, не знаю, что между вами случилось, — голос его резок, но твёрд. — Но мы сейчас идём на задание. Поэтому я настоятельно прошу засунуть все своё мнение и недоверие куда подальше и работать, как подобает солдатам. Это всем понятно? — Он останавливается и окидывает взглядом каждого, задерживая глаза чуть дольше на тех, кто выглядит наиболее напряжённо. Внутри его сердце колотится, но внешне он будто сталь. Ему важно, чтобы никто не увидел его сомнений. Эта короткая, но жёсткая речь возвращает людей к реальности: все хором отвечают положительно, и даже кажется, что воздух вокруг меняется. В стороне он замечает Прайса. Тот стоит, как всегда, уверенный в себе, и довольно улыбается. Лёгкий кивок в его сторону — знак поддержки, невидимая рука на плече. Если бы это не сделал Соуп, сделал бы Прайс. Оба знают, как важен командный дух на заданиях. Внезапно рядом с Соупом появляется фигура. Соуп едва замечает движение — он и так знает, кто это. Перед лицом появляется рука с чёрной балаклавой. — Капитан Соуп, вы забыли. — Соуп секунду смотрит на маску, как будто проверяя самого себя: правда ли он забыл или просто не хотел надевать. Но тут же берёт её из рук бойца, коротко и тихо поблагодарив. Его новый неизменный элемент экипировки. — Когда-нибудь я тебя уволю за опоздания. — Каждый из присутствующих знает: капитан ненавидит опоздания. Не важно, свои или чужие — дисциплина для него выше всего. Улыбка Оскара чуть гаснет, потому что он понимает — это не шутка. — Не сможете, я слишком ценный сотрудник, капитан. — Капитан на это лишь фыркает и отворачивается, не давая лишнего повода для улыбок. Взгляд на секунду устремляется к Гоусту. Лейтенант уже смотрит прямо на него. Тот самый взгляд — холодный, сосредоточенный, без единой эмоции. Это почти вызов. Соуп не отводит глаз, сжимая челюсть. Внутри всё бурлит, но снаружи он выдерживает паузу и бросает вызов в ответ. — Незаменимых нет, лейтенант, — произносит он сухо, смотря в знакомые глаза напротив, и натягивает маску. В этот момент Прайс выходит вперёд, его шаги уверенные, и подаёт команде сигнал загружаться. — А маска-то зачем? — тихо шепчет Газ, подходя ближе. В его голосе тревога вперемешку с любопытством. Он и сам не знает, чего больше. Соуп бросает на него короткий взгляд и кивает на самолёт, одновременно подавая остальной команде знак садиться. — Появилось много фанатов, вот и приходится прятаться, — капитан говорит твёрдо, не оставляя места для расспросов. — Загружаемся. Сказал, как отрезал. В этот момент тишина становится густой, как перед грозой. Каждый делает вид, что просто идёт к трапу, но все прекрасно чувствуют: Соуп изменился. Его внутренняя концентрация и напряжение ощутимы для каждого. Все знают: сейчас начинается серьёзная игра.