Не отпущу

***

Прошла ещё неделя. С каждым днём Чисаки всё больше чувствовал, как будто его мир медленно растворяется, стены этого уютного дома казались мягкими, как подушки, но за ними скрывался настоящий кокон тюрьмы, затянутый лентами иллюзии и одержимости. Он знал, что должен выжить. И для этого, притворяться. Он был искусен в самоконтроле, но даже ему приходилось сжимать зубы до боли, чтобы сдержать выражение отвращения, когда его похититель очередной раз радостно хлопал в ладоши, будто ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку. - Я знал, что тебе понравится, любимый! - сиял он, радостно держа в руках вилку. Когда он с каменным лицом тихо выдавал.- Хм. Неплохо. Особенно баланс соли. Ты учёл мои предпочтения. Мидория засверкал так, будто получил признание от божества. Он подпрыгнул на месте, потом бросился в объятия, шепча, как счастлив, что "его муж наконец-то доверяет ему".

***

Это был их театр. И Кай играл в нём главную роль. Каждое "спасибо", каждое "вкусно", каждое "ты хорошо постарался" - стоили ему невероятного напряжения. Он чувствовал, как сердце холодеет от фальши, как душа выворачивается при каждом прикосновении мальчишки. Но… он терпел. Он знал, что в этом доме выживет только тот, кто умеет носить маску лучше похитителя.

***

Первые два дня тот по-прежнему колол его тем обездвиживающим составом - терпкий запах спирта и уколы стали почти привычны. Он не боролся. Не вырывался. Позволил телу подчиниться, а лицу, сохранять спокойствие. - Ты стал таким хорошим, - бормотал Мидория, проводя ладонью по его щеке. - Видишь, как хорошо, когда мы вместе? Как ты меня слушаешься. Я знал, что всё получится. На третьи сутки уколов больше не было, но браслеты всё ещё сидели на запястьях, сжимая руки как кандалы, а ночами он спал, связанный, укрытый, и с прижатым к нему телом Изуку, что обнимал его с тихим мурлыканьем. Он сжимал челюсть и выдыхал через нос, пока губы того касались его шеи. Он не позволял себе ни звука, только твердая мысль. -"Придёт день, и я это разрушу."

***

Иногда что удивительно, мальчишка выводил его в сад и котором все время упоминал до этого, участок, разбитый за домом, был абсурдно большим. Там были аллеи из аккуратных кустов, дорожки, скамейки под виноградной лозой. Даже маленький фонтан, всё создано руками одного человека. Он называл это их уголком любви. - Смотри, вон там лаванда. Ты ведь любишь лаванду, правда, любимый? Я нашёл редкие саженцы, прямо из префектуры Хоккайдо. Я всё делаю ради нас. Он, обведя взглядом сад, не показывал удивления. Но внутри пульсировал вопрос. -"Кто ты, черт тебя дери? Как ты всё это сделал?" Он начал просчитывать каждый шаг, где какие камеры, где стоят датчики, где выходы. Он заметил, что Изуку отключал охрану только в одной части дома и лишь на час-два именно когда они выходили в сад. Всё остальное, всегда под контролем. Под наблюдением. Под замком.

***

Однажды вечером, сидя на краю дивана, он произнёс. - Удивительно. У тебя отличный вкус на интерьер. Изуку, стоящий у плиты, воскликнул. - Ты правда так думаешь?! Я… я так старался, я изучал всё, от дизайна до твоих привычек... - Он прижал ладони к груди, будто в шоке от счастья. Чисаки наблюдал. Запоминал. Строил план. В редкие минуты, когда он мог пройтись по дому разминая свои затёкшие ноги от долгого нахождения без движения, в моменты когда они выходили в сад, он ощущал, насколько крепка эта ловушка. И как изощрённо она создана. Дом был словно кукольный, мягкие стены, светлые занавески, мебель с округлыми краями. Но за всей этой мягкостью скрывались десятки камер, три степени охраны, тайные замки. Он почти не верил, что клан сможет найти его. Слишком идеально. Слишком чисто. Но мысль о побеге осталась как заноза в мозгу. Он ждал. Но решил действовать самому, может получится выбраться быстрее. Он улыбался. Он ел. Он позволял Изуку мыть его, кормить его, обнимать его. Он терпел. И считал дни. И ждал подходящего момента.

***

И вот однажды утром, когда он просыпался медленно после долгого сна, будто пробираясь сквозь густую вату. Сначала неясный гул. Потом слова. Резкие, шипящие, раздражённые. И лишь потом до него дошло, чей это голос. Ведь другого человека в этом доме нет. Голос Изуку звучал приглушённо, но достаточно громко, чтобы разобрать отдельные фразы, он разговаривал с кем-то за дверью, по телефону. Но на повышенных тонах поэтому разобрать было легко. - Черт!…некоторые системы... да только некоторые... Да..да.. из-под контроля… - шипел он. - …да, я знаю, чёрт возьми, не смей нравоучать меня! Это твоя вина! Ты же сказал так.... подожди...они не должны были сработать так рано… Долгая пауза. Потом резкое. - Я случайно… ну… немного… перегнул. Он разозлил меня, ясно?! Так получилось. Я просто… ты ведь знаешь что моя причуда становится неуправляемой в такой момент...- последовало приглушённое всхлипывание, но без настоящей боли. Скорее раздражённый каприз. - Просто сделайте всё, как я просил. К вечеру. Я заберу... да... сказал же заберу! Хорошо сделаю...что бы не перегорело. Всё. Поняли? Всё должно быть готово. Тишина. Удар сердца. Второй. И третий. Шанс? Чисаки распахнул глаза, глядя в потолок, как будто впервые за долгое время он увидел в этом аду проблеск надежды. Что-то пошло не по плану. Что-то в этой идеально выстроенной системе сломалось. Возможно, он не был так неуязвим, как казался. Но шаги раздались слишком быстро. Он резко закрыл глаза вновь, заставляя дыхание выровняться, мышцы расслабиться. Он притворялся, что спит, в надежде, что Мидория уйдёт. Или хотя бы не заметит и оставит его в покое на некоторое время. Хотя в глубине души он знал, этот человек… он всегда чувствует больше, чем должен. Шаги остановились рядом с кроватью. Скрипнула пружина. Кто-то сел. И вдруг, горячее дыхание рядом с лицом, долгое хриплое а потом он наклонился на уровень с ухом. - Я знаю, что не спишь, любимый, - прозвучал медленный шёпот, тянущийся, как яд по венам. - Не стоит меня обманывать… ты же вроде усвоил урок...или нет..? Внутри всё оборвалось. Он почувствовал, как холодный пот выступил на висках. Как горло сжалось. Хотелось отшатнуться, вырваться, закричать. Но он оставался в роли. До конца. Секунда и Изуку рассмеялся. Громко. Резко. Почти по-детски. - Испугался? - хихикнул он, целуя его в щёку. - Прости-прости. Просто не мог удержаться! Кай медленно открыл глаза. Принял спокойное выражение лица. - Немного, - честно сказал он. Внутри же всё вибрировало от страха. Мальчишка довольно выпрямился. - Ну, раз ты бодрствуешь, значит, пора начинать наш день!

***

Как по сценарию сначало ванная. Мягкая губка. Его руки, скользящие по телу. Липкая забота, от которой внутри всё сжималось. Он мыл его медленно, с комментарием о каждой родинке, каждом шраме. Как о любимой скульптуре, которую он выучил наизусть. Каждый раз одни и те же реплики и восхищения что он почти выучил наизусть. Завтрак был как всегда аккуратен и изыскан. И снова - его любимые продукты. Как всегда. - Вижу, ты доел всё! - радовался мальчишка. - Молодец, любимый, я знал, ты оценишь! А знаешь, я купил ещё одну баночку тех хлопьев, что ты ел, когда был подростком… Твои няни держали упаковку в кладовке. Помнишь? Чисаки сдержанно кивнул. - Спасибо. Это… приятно. Изуку подпрыгнул на месте. - Правда? Значит, ты действительно начинаешь понимать, как мы счастливы! Но Чисаки не слышал. Его разум был где-то дальше, глубже - он отсчитывал часы. Он мысленно прокручивал в голове схему дома. Точки камер. Замедление их реакции. Моменты, когда тот обычно отключал охрану, выходя. Сегодня вечером. Когда он выйдет за этими "системами". Тогда и только тогда он получит шанс. Единственный. Если он не попробует тогда все будет утеряно. Он будет готов. А пока… Он улыбнулся. Постарался почти нежно, по-домашнему. - Мне повезло с тобой. Ты заботишься обо мне… по-своему. Мидория просиял. - Я знал, что ты поймёшь. Мы… мы же одно целое. Но в груди Кая всё кипело. Всё, кроме надежды.

***

К вечеру воздух в доме стал тяжелее. Он будто затаился в ожидании, притаился в углах. Изуку суетился, как всегда, с восторженной лёгкостью, которая теперь вызывала у Чисаки лишь липкое отвращение. Тот переоделся в чёрную спортивную кофту и такие же штаны, волосы привычно собрал в косу, лицо прикрыл маской. Всё было почти ритуальным, механика, повторявшаяся раз за разом, но каждый раз казавшаяся ему болезненно личной. Он знал, что тот уйдёт, и именно в этот день, он должен выбраться, никак иначе. Юноша подошёл к нему, как всегда мягко, с фальшивой нежностью. Присел рядом и поцеловал в щёку опуская маску ниже, и только потом начал тихо шептать. - Я постараюсь вернуться пораньше, как только закончу свои дела.- Голос его звучал почти невинно. Почти. Потом, маска. Капюшон. И звук уходящих шагов. Глухой, удаляющийся… Щелчок двери. Звонкий, отчётливый. Он ушёл. Он позволил себе первый настоящий выдох за долгое время. Его грудь дрожала, но не от страха, от нетерпения. Он знал, нельзя радоваться раньше времени, нельзя дать чувствам всколыхнуться. Не сейчас. Не ещё. Он терпел так долго, сможет и ещё немного. Он прислушался. Тишина. Сначала он стал медленно и осторожно тянуться, пробуя натяжение верёвок. Они обвивали его тело плотно, но не идеально. Мидория привык к его покорности за последнюю неделю и уже не связывал его с прежней яростью. Это была ошибка. Ритмичные движения, осторожные, выверенные. Он переворачивался, растягивал мышцы, потел от усилия. Одна верёвка предательски тянула оставшуюся рану на боку, сдирала с неё затвердевшую корку, но он молчал. Только скрежетал зубами. Он вытерпит. Прошло больше десяти минут, прежде чем узлы начали поддаваться. Кай почувствовал, как запястья обрели свободу. Сердце стучало глухо, тяжело. Грудная клетка ходила ходуном от сдерживаемого возбуждения. Он освободился. Почти. Верёвки соскальзывали с его тела, падали на пол глухими звуками. Браслеты остались. Эти чёртовы, холодные, подавляющие причуду браслеты. Он знал, снять их невозможно без ключа. Или без посторонней помощи. Но сейчас не время. Сейчас была возможность. Он встал. Согнулся от боли. Спина горела, от того что весь день он не двигался. Он выпрямился и пошел вперёд. Дверь спальни открылась скрипом, которого он раньше не замечал. Коридор, тишина и мягкий свет, залитый приглушёнными лампами. Он шел, тяжело, но быстро, почти не дыша. В каждой стене, в каждом углу он чувствовал взгляд, скрытые камеры. Но, как говорил Изуку, система дала сбой, и скорее всего что бы все остальное не полетело к чертям, он сам отключил все. Всё было правильно. Всё должно было быть правильно. Он добрался до входной двери. Руки дрожали. Он протянул их к ручке, пробуя, сначала тихо, потом смелее. Замок был массивный, старого образца. Он хрипло выдохнул, простая система. Даже сейчас он мог попробовать открыть её вручную. Или выбить, если будет слишком туго. Он коснулся двери. Словно прикоснулся к последней границе. Ни голосов. Ни шагов. Ни движения. Он был ближе, чем когда-либо. Дверь поддалась слишком легко. Это не требовало усилий, никакого шипящего сигнала тревоги, ни щелчков, ни сопротивления, только лёгкий толчок, и массивная створка открылась наружу, впуская холодный ночной воздух. Чисаки замер, его рука оставалась на ручке, а взгляд впился в щель между дверью и темнотой за порогом. Он ожидал сопротивления. Он ждал чего-то… большего. Но не пустоты. Ни звука. Ни голоса. Ни щелчка системы. Пусто. Как будто Изуку и впрямь всё отключил. Как будто сам оставил проход открытым. Это его насторожило. Очень. Но время уходило, и его план уже двигался, как покатившийся по склону камень, назад не свернёшь. Он оттолкнул мысль прочь. Паранойя. Он просто перестраховался. Пальцы дрожали, но он не бежал сразу. Сначала на кухню. Ему нужно было попробовать. Последнюю возможность. Проходя по коридору, он ощущал, как пустой дом будто дышит в спину не громко, а едва ощутимо, как будто кто-то наблюдает с верхнего угла. Но шаги не замедлились. Он зашёл в кухню. Всё так же чисто. Немного светло. Тепло. Как всегда. Слишком обыденно. Он подошёл к ящикам. Нашёл нож, острый, тяжёлый, с массивным лезвием. Проверил на пальце, сталь хорошая, наточена. Он уселся за стол, оперев руки на поверхность, и замер. Затем начал. Медленно, осторожно. Он попробовал поддеть механизм на браслете, ничего. Потом сильнее. Потом стал стучать об металл, сжимать, давить, резать, пытаться подломить запорный механизм. Нож скользил, трещал по стали, срывался, ранил запястье. Но браслеты оставались незыблемы. Не дрогнули. Ни одной трещины. Ни одной искры надежды. Он зашипел от боли, кровь выступила из мелких порезов, и в бессилии он сжал нож обеими руками и со злостью бросил его о пол. Металл зазвенел, ударился о плитку и откатился под шкаф. Кай тяжело дышал, плечи ходили ходуном. Он откинулся назад и смотрел в потолок. Мерцание света давило на глаза. Но это не конец. Точно не конец, он снимет их как-нибудь, но чуть позже. Он поднялся. Пошёл к выходу. Его шаги были быстрыми, хищными. Ища взглядом, обувь. Не мог выйти босиком, по лесу, по елям, по сырой траве. Точно пораниться и уже не убежит. В прихожей. Открытый шкаф. И внутри его обувь. Не просто по размеру. Его пара. Его стиль. Его изношенный изгиб. Он застыл, а потом со злостью нацепил их, как будто это было проявлением воли, не признание поражения. Завязал шнурки. Медленно. Но не колебался. И вышел.

***

Улица встретила его влажным холодом. Воздух был густой, пах землёй и сырой древесной хвоей. Перед ним, еловые стены. Тьма, прорезаемая только тонкой луной. Дом за спиной выглядел чужеродным, больше не милым и светлым, а пустым и мертвым. Окна отражали не свет, а тень. Он втянул воздух. И побежал. Сначала шаги были глухими, уверенными, тело слушалось, хотя каждый сустав болел. Но он бежал. Он бежал вперёд, сквозь ночной лес, нащупывая тропу между стволами, пока... Что-то щёлкнуло. Мельчайший звук, как пружина. И его ноги тут же рвануло назад. Сила, натянутая, как капкан. Он закрутился, потерял опору. Земля ушла из-под ног. Сердце вжалось в горло. И в следующее мгновение он рухнул вниз. Глухой удар по металлу. Железо сомкнулось над ним, звонко. Боль в боку. Запах ржавчины. Клетка. Он в клетке. В железной, квадратной, настоящей, словно зверь в ловушке. Он лежал на боку, тяжело дыша, глаза расширялись от ужаса и ярости одновременно. Сначала было молчание. А потом. Крик. Глухой, рваный. Крик не ужаса злобы на самого себя. Крик сорвался с его горла, как рваная ткань. Громкий, надтреснутый, наполненный первобытной злобой и болью. - ИЗУКУ!! - вырвалось из его груди, словно рычание, словно проклятие, отправленное в пустоту. - Тварь… чертова тварь…! Я убью тебя…! Ты слышишь меня?! Я вырву тебе сердце!.. Голос дрожал, но он продолжал, срываясь на хрип, стиснув зубы от боли. Его руки сжимались в кулаки, били по прутьям клетки, он пытался раскачать её, вырваться, но она стояла прочно, как гроб, как клетка в зверинце. - Ты больной, ёбаный извращённый псих! Думаешь, это надолго?! Думаешь, я забуду?! Думаешь, я не выберусь?! - он плевался словами, как ядом, лицо его исказилось в ярости. И тут взгляд его упал вниз. На ногу. На плоть. На железо. Он застыл. Секунда. Две. Капкан. Настоящий, ржавый, огромный, с зубьями, впившимися в его плоть. Он не сразу почувствовал. Шок от падения, от крика, от всего… заглушил боль. Но теперь она хлынула волной. Он дернулся, и жгучая, режущая боль прострелила от лодыжки до самого бедра. Зубья капкана медленно поддались, плоть потянулась, и кровь начала течь. -Твою мать… - прошипел он, пытаясь подавить стон. В голове всё гремело, пульс бился в ушах. Отчаяние стиснуло его за горло, так сильно, что казалось, он задыхается. Он схватился за прутья и уткнулся лбом в железо, дрожа, как зверь в истерике. - Чёрт… - прохрипел он, почти шепотом. - Чёрт, чёрт, чёрт… - Слепое бешенство захлестнуло. Он сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони. - Я вырву тебе язык, если ещё раз назовёшь меня любимым… - выдохнул он сквозь зубы, тяжело дыша. - Я выберусь. Я выберусь, и ты… ты… блять...блять...мои старания....ушли на... Он не закончил. Боль выжгла всё. Оставив только тихий, сдавленный хрип. В темноте среди деревьев клетка будто стала меньше. Воздух гуще. А дом позади будто Наблюдал и улыбался. Молча. Словно терпеливо ждал, когда он сдастся.