Не отпущу

***

Он не помнил, когда именно провалился в сон. Скорее всего, не заснул, просто отключился. Где-то между затянувшейся болью и пустым взглядом в потолок. Сон пришёл, как туман, вязкий, беспокойный, неровный, будто внутренняя тревога не отпускала даже во сне, выгоняя из одного кошмара в другой. То ему казалось, что стены сдвигаются, нависают, вот-вот сомкнутся над кроватью. То снова ощущал на себе тот ремень, тяжёлый, со звоном пряжки, с разлетающейся болью после каждого удара. А потом видел лицо, светлое, веснушчатое, улыбающееся, до ужаса счастливо, прямо над собой, слишком близко. Он вздрогнул. Движение рядом. Тело словно само вздрогнуло в ответ, спина напряглась, а дыхание на миг сбилось. Он резко открыл глаза пусто. Комната, потолок, и солнце только начинало просачиваться сквозь край занавески, бледным, молочным светом окрашивая дальнюю стену. Он повернул голову вбок. Изуку. Он всё так же спал. Повернувшись к нему, полулежа, рука всё ещё лежала поверх его груди, будто он даже во сне не хотел отпускать. Лицо было спокойным, мирным, как у ребёнка, прижавшегося к любимой игрушке. Он смотрел. Несколько долгих секунд. Внутри что-то сжалось. Отвращение. Брезгливость. И… нечто другое, глубинное, липкое осознание, что всё, что происходит, может повториться. И повторится. Снова. И снова. Он с трудом перевёл взгляд на окно. Светало. Небо было мутным, холодным. Бледные лучи солнца почти не грели, но слепили. Занавеска двигалась едва заметно, видимо, форточка на верхней части осталась открытой на ночь, прежде чем Мидория её прикрыл. Воздух был спертым, тяжёлым, с еле различимым запахом… крови. Своей. Засохшей, въевшейся в ткань пижамы. Он сглотнул. Ком в горле был твёрдым, будто застрявшим, мешая дышать глубоко. Повернул голову обратно. Потолок. Серый, невзрачный. Гладкий, будто нарочно без деталей. Он уставился в него. Молча. Минуту. Другую. Третью. Потом решился пошевелиться. Потянул рукой и тело сразу отозвалось резкой вспышкой боли. Острая. Режущая. Как рваная нить по живой коже. Ткань пижамы, слипшаяся от крови, чуть сдвинулась, и в месте, где она была намертво приклеена, кожа словно оторвалась вместе с ней. Он зарычал, но тихо. Глухо. Стиснув зубы, до хруста в челюсти. Боль пульсировала, уходя в глубину мышц. Дёргаться больше он не стал. Раньше... Раньше всё было иначе. Сколько раз он выходил из боёв, переломанным, с пробитыми лёгкими, с вывихами и рваными ранами, но всё это было лишь временно. Его причуда. Он восстанавливался. Просто активировал её и за считаные минуты раны затягивались, переломы срастались, боль отступала, словно её никогда и не было. Это стало привычкой. Даже самой сильной боли он почти не боялся. Но сейчас...проклятые браслеты. Они не только блокировали его причуду. Они, казалось, изолировали саму суть того, кем он был. Он впервые за долгие годы лежал, не в силах облегчить собственное страдание. Чувствуя, как каждая трещина в коже, каждая рассечённая мышца горит. Прямо как в детстве, прямо как в детском доме. Тянущее, рвущее ощущение боли. - " Этот мальчишка...Он действительно… поехавший." Постепенно дрожь отступила. Сознание прояснялось. Он начал думать. Холодно. Чётко. Выбора не было. Сопротивляться сейчас и вправду бесполезно. Пока на нём эти браслеты, он почти беспомощен. Любая попытка физической борьбы обречена. А причуду использовать... он даже пробовать не стал. Блокировка была абсолютной. - "Вчера я поступил импульсивно не подумал, сглупил, не анализировал, я хотел уйти, сбежать и это сыграло со мной злую шутку. Поэтому остаётся только одно. Идеальное притворство." - подумав об этом и сглотнув, он с трудом повернул вновь взгляд в бок. Похититель все так же спал. Слабо улыбался во сне, прижавшись к нему. - "Псих... конченный... Псих." Но в этот момент мысль о побеге ещё не могла быть воплощена. Он закрыл глаза. Начал думать о другом. Клан. - "Куроно... Немото... Мимик..."- пронеслось в его голове. - "Они точно уже знают. Они не могли не заметить что я просто исчез со всех радаров. Они найдут меня. Они не подведут."- эта мысль успокаивала его. Связи клана охватывали полгорода. Информация стекалась быстрее любой официальной полиции. Он был уверен, они уже подняли всех на уши. Вопрос был только в одном - когда? ...Терпеть... Тянуть... Жить. И ещё одно, нужно доверие. Он должен постепенно вызвать у Изуку иллюзию, что смирился. Что принимает этот "новый дом". Пока он не снимет с него браслеты. Пока он не сделает ошибку. Тогда уже удар. Холодный. Точный. Без пощады. Он почти слышал стук крови в висках. Но не позволил себе дрогнуть. Сейчас тишина. Смирение. Он медленно выдохнул, прислушиваясь. Рядом Мидория уже спокойно дышал, в полусне тихо бормоча что-то невнятное. Он сжал губы. Ненависть с новой силой кипела в груди, но он задушил её. Время. Он выиграет время. А клан... клан не подведёт. Он в это верил. Верить - было единственным, что сейчас давало ему силы. А дом все так же был молчаливым, как гроб. Он чувствовал, как постепенно внутри начинает подниматься не страх, а усталость, Усталость от попыток понять, сколько ещё он сможет выдержать. Сколько ещё дней, часов… прикосновений. Улыбок. Он просто лежал. Немного приоткрыв рот, чтобы дышать глубже. Чтобы не задохнуться. Не сойти с ума в этой комнате. В этом теле, которое больше не было только его. И знал,когда Изуку проснётся, начнётся новый акт. А может, новая игра. Он закрыл глаза. Не от желания спать. Просто… чтобы не видеть.Хоть несколько минут. Хоть что-то своё. Внутри. Хоть тень прежнего себя.

***

Движение рядом стали активнее. Мидория громко вздохнул а после потянулся, зевнул а после присел и в комнате раздалось сонное, довольное похрустывание суставов. Чисаки не дышал. Он остался недвижимым, как статуя, затаив в себе воздух, словно это могло его спрятать. - Доброе утро, любимый, - прозвучало рядом, слишком ласково, слишком нежно. - надеюсь ты хорошо поспал. Изуку приблизился, наклонился, и его тёплое дыхание скользнуло по щеке. Волосы упали водопадом, прохладные от свежести, пахнущие чем-то сладким, приторным, чужим. Щёку коснулся лёгкий поцелуй, небрежный, привычный, будто они были вместе уже годы. Кай даже не моргнул. Просто стиснул зубы, заставляя себя ничего не сказать. Никак не отреагировать. Мидория громко хихикнул, словно всё это была веселая игра, а после откинул одеяло в сторону. Его босые ноги коснулись пола с едва слышным стуком, он потянулся, поднимая руки вверх, и громко, с удовлетворением выдохнул. Кости хрустнули. Потом мягко заскользил по полу к ванной. Звук открывающейся двери. Лёгкий скрип петель. Потом, журчание воды, гулкое эхо его шагов по кафелю, и приглушённое бормотание. Он напевал что-то себе под нос. Весело. Как ребёнок в игре. Будто не рядом с ним лежал связанный человек, покрытый ранами, весь в засохшей крови. Чисаки дернулся вновь пытаясь принять более удобное положение. Тело пронзило. Острая боль будто змеёй скрутилась вдоль спины и рук, там, где верёвки натёрли и без того воспалённую кожу. Он зашипел сквозь зубы, тяжело выдохнув. Каждый вдох отдавался в ребра. -" Сука...мать твою...блять....да будь ты проклят..." - Он услышал, как вода выключилась. Изуку вышел, почти выскочил. Волосы были всё так же заплетены, футболка слегка прилипла к плечу, но сам он двигался легко, как ни в чём не бывало. Подошёл к тумбе, будто в театральной постановке, выдвинул ящик. Металлический лоток тихо звякнул. На нём, оказался шприц. Часаки сразу напрягся. Его взгляд заострился, дыхание участилось. - Что ты блять творишь?.. - прохрипел он низко, голос был хриплым, будто его горло не использовали веками. Юноша, не оборачиваясь, ответил весело. - Укол естественно. Только немного. Специальное вещество, - он повернулся с подносом в руках и улыбнулся почти невинно. - Оно заставит твое тело немного… отдохнуть. А то после вчерашнего я тебе не сильно то доверяю, мало ли может ты вновь нападаешь на меня? Мы ведь этого не хотим, верно. И не дергайся, ладно? Я же не хочу, чтобы тебе было больно. По крайней мере, не сейчас. Он развернул спиртовую салфетку, и аромат спирта мгновенно ударил в нос. Лёгкий холодок, влажная ткань провела по коже предплечья, и прежде чем он успел дёрнуться, игла вошла под кожу. - Чёрт ты…! - зашипел он, но не договорил. Шприц уже был вынут. Изуку отложил его на поднос, и, ни слова не говоря, направился к зеркалу. Начал собирать свои волосы в высокий, небрежный пучок, насвистывая что-то себе под нос. Чисаки дышал тяжело. Сначала не почувствовал ничего. Только жжение в месте укола. Потом, странное покалывание. Тело стало неестественно лёгким… но и чужим. Как будто между ним и его мышцами теперь стояла стеклянная стена. Он захотел дёрнуть пальцами, и ничего не вышло. Попробовал повернуть голову, шея будто одеревенела. Язык стал немного ватным. Веки тяжёлыми. И только внутри паника. Настоящая, всепоглощающая. Она сжимала грудную клетку, выдирала изнутри дыхание. Он хотел закричать, но горло не слушалось. Хотел плюнуть в лицо этому психу, но губы не двигались. Он просто лежал. Парализованный. Живой. И совершенно беспомощный. Внутри звенел страх. Не просто тревога, не просто неприятие. Это был тот самый чистый страх, который ощущаешь, когда стоишь на краю обрыва и вдруг теряешь равновесие. Только здесь, обрыва не было. Было лишь тело, в котором он заперт, и монстр, что ухаживал за ним как за любимой игрушкой. А Изуку тем временем поправлял волосы у зеркала. Улыбаясь. Глядя на своё отражение. - Всё будет хорошо, это временно. - сказал он, не глядя в его сторону. - Просто немного потерпи. Я скоро приду. Ты ведь у меня терпеливый, правда?- Он хихикнул. Он не мог ответить. Он только смотрел в потолок. Глаза не моргали. Лицо было без выражения. Но внутри шёл лёд. И он чувствовал, как он ползёт всё выше и выше. Изуку снова исчез за дверью ванной ненадолго, но вернулся стремительно - словно и не покидал комнаты вовсе. Его шаги были лёгкими, почти радостными, а в глазах сияло жуткое ликование. - Всё готово любимый! - сказал он, подпрыгивая от восторга. - Ванна просто идеальна. Я сделал всё, как ты любишь. Все по меркам! Все все все как ты любишь и обижаешь! Чисаки не ответил. Он лишь резко сжал зубы, чувствуя, как внутри него сгущается тревога. Ему не нужно было объяснять. Он уже понял - это очередное наказание прикрытое заботой. Не месть. Нет. Это было гораздо тоньше. Изощрённая дрессировка. Раны саднили, они вспыхивали болью при каждом движении, и он знал что горячая вода только усугубит это. Если в ней есть соли, ароматические масла, хоть малейший раздражающий элемент, она прожжёт эти места до живого мяса. И мальчишка естественно всё это знал. И он готовил это не случайно. - Пойдём, любимый! Хотя ой прости! Ты ведь не можешь! - выдохнул зелноволосый мягко, почти с любовью. - Мне так нравится твоя беспомощность. Ты так прекрасен когда нуждаешься во мне! Он подошёл ближе и, не прилагая усилий, вспыхнув коротким импульсом телекинеза, поднял его в воздух, словно его тело было пером. Верёвки всё ещё плотно обвивали его торс, сдавливали грудь и бёдра. Каждое движение причиняло боль, но сопротивляться он уже полностью не мог. Его мышцы, парализованные уколом, едва слушались. Всё тело налилось тяжестью, как будто он был под водой ещё до того, как туда попал. Дверь в ванную открылась сама собой, и их встретило мягкое жужжание вентиляции и запахи масла лаванды и мяты. Помещение было просторным, выстроенным в светлых, почти молочных тонах. Потолок был высоким, а в самом центре комнаты находилась круглая глубокая ванна, утопающая в паре. Пар извивался, как змеи, обвивая стены и потолок, приглушая свет. Кай опустил взгляд на полки вдоль стен. - …что… - едва выдохнул он, и его глаза сузились. Каждая баночка, каждая склянка, бутылка, флакон - это было всё, чем пользовался он. От редкого японского шампуня с древесной основой, до мыла с активированным углём, которого он заказывал напрямую из Европы. Сыворотки, спреи, кондиционеры от конкретных брендов, даже точный аромат лосьона, который он предпочитал использовать перед сном. Всё. До последней детали. -Я так долго всё собирал, - с гордостью прошептал Мидория, удерживая его в воздухе. - Всё, что ты любишь… всё, что тебе подходит… Я точно знал, как важно подобрать всё правильно. Ты ведь такой чувствительный к запахам, не правда ли? Чисаки молчал. Губы были сжаты в тонкую линию. В голове стучало. -"Это невозможно… это все дорогое....где он нашел деньги.... Я менял бренды на протяжении нескольких лет... а тут вся редкая коллекция..." Изуку усадил его на мягкий стул с бархатной обивкой у края ванной. Верёвки всё ещё были на месте, и тело обмякло, как мешок с камнями. Он не мог сопротивляться. А после щелчка пальцев веревки просто развязались с тела и упали на пол. Мягкими движениями, будто действительно заботясь, Изуку начал расстёгивать пуговицы на рубашке пижамы. - Прости милый, сейчас будет больно… - прошептал он, всё ещё с лаской в голосе. - Но если бы ты был хорошим мальчиком, ничего бы не случилось. Мы могли бы быть такими счастливыми. Кай стиснул зубы, чувствовал, как ткань рвётся с хрустом, а вместе с ней и кожа. Прилипшая от крови ткань отрывалась, причиняя адскую боль. Горело, будто по нему прошлись наждачной бумагой с огнём. -" Надо бы подыграть и начать воплощать план в действие."- пронеслось в его голове. И тогда он сказал это. Голосом сдавленным, тихим, но без издёвки. - Да… я… я виноват. Прости. Я поступил ужасно...по отношению к... тебе... Юноша резко замер. Его руки остались на полпути, рубашка наполовину спущена. В этот миг комната замерла. Ванна продолжала выпускать пар, воздух был густой, словно мед. Потом лицо Изуку озарилось светом. Он засиял. По-настоящему. Как ребёнок, которому сказали, что он, лучший. - Ты правда это понимаешь любимый?.. Ты… такой умный. Я знал, знал, что ты поймёшь. - Он заулыбался, голос дрожал от счастья. - Тогда я буду осторожнее… не хочу тебе навредить. Его движения и правда стали бережнее. Старательно, пуговица за пуговицей, он стянул рубашку. Обнажил плечи. Бока. Грудь. Всё было покрыто следами: порезы, синяки, вспухшие полосы от ремня, ссадины, в которых всё ещё выступала кровь. Мидория провёл пальцами по его руке, будто проверяя температуру. Потом опустил взгляд на штаны. Осторожно стянул их, стараясь не дёргать, чтобы не зацепить участки с ранами. Осталась нижнее белье, и он снял её так же, бережно, почти нежно. Теперь Кай сидел совершенно обнажённым, в жарком, душном воздухе ванной, окружённый запахами из своего прошлого… но в будущем, которого он не выбирал. Изуку с гордостью смотрел на него. - Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел, - сказал он тихо, кладя ладонь на его грудь - И теперь ты полностью мой. И принадлежишь мне.

***

Он знал, что будет больно, всё тело кричало об этом ещё до того, как его коснулась горячая вода. Изуку поднял его в воздух с той же пугающей лёгкостью, как будто обращался не с человеком, а с куклой. Тонкая телекинетическая нить поднимала его медленно, почти церемониально, как будто этот акт имел для него особое значение. Кай почувствовал, как влага из воздуха оседает на его коже, пока пар завивался вдоль шеи и ключиц. Он был полностью наг, и это само по себе вызывало в нём глубокое, жгучее отвращение. Отвращение и стыд. Когда тело опустилось в воду, он зашипел сквозь зубы, не в силах сдержать звук. Боль вспыхнула во всём теле, мгновенно, как удар тока. Открытые раны, свежие рубцы, трещины на коже всё загорелось. Примеси в воде, что бы это ни было соль, масла, травы начинали делать своё дело. И это было не облегчение. Это была пытка. Вода сразу же окрасилась в розовый цвет. Мальчишка казалось, этого вовсе не замечал. Или делал вид. -Терпи, любимый, - пропел он тихо. - Вода очищает грязь. Грязь которую ты так ненавидишь. Боль делает нас ближе. Делает нас сплочённей. Он достал мочалку, мягкую, как детская, и намылил её густо, пока в воздухе не повис запах хвои, цитруса и чего-то ещё сладкого, чуть горького. Потом он склонился к нему ближе, и начал плавно, медленно, с каким-то едва скрываемым благоговением тереть его кожу. Руки его двигались по плечам, по спине, по груди. -Ты даже представить себе не можешь, какое у тебя идеальное тело, - шептал он с мечтательной улыбкой. - Каждая линия, каждый изгиб. Будто вырезано вручную… Богом. Или, - он улыбнулся шире, - специально для меня. Чисаки лежал в ванной, уставившись в потолок. Он старался не слышать этих слов, не чувствовать этих прикосновений, не думать. Но каждое движение Изуку по обожжённой коже вызывало вспышки боли, дрожь, непроизвольный страх. Он сжимал челюсти так крепко, что казалось, треснут зуб. И всё же - он молчал. Он знал, если покажет хоть каплю боли - это станет наградой. Если заорёт - получит поощрение за “честность”. Лучше - ничего. Пустота. Наконец, всё закончилось. Мидория ополоснул мочалку, отжал её и положил на край ванны. Потом снова поднял его аккуратно, будто боялся, что тот сломается и перенёс его на мягкое полотенце, уже заранее разложенное на кушетке у стены. Он вытирал его с той же бережностью, с которой кто-то обтирал бы ребёнка каждая капля воды уходила, каждая складка кожи была промокнута. - Вот и всё, - прошептал он. - Всё хорошо. Не о чем беспокоиться. Он достал новую одежду, тонкую белую футболку и мягкие пижамные штаны, аккуратно сложенные. Всё было вычищено, выглажено. И, конечно же в точности тех марок, которые Чисаки носил раньше. Даже посадка, ткань, запах, всё подходило до ужаса. - Я подумал, тебе будет комфортнее в этом… - Мидория нежно натянул ткань на плечи, закрыл грудь, натянул штанины. - Ты ведь всегда говорил, что любишь дышащую ткань, да? Я всё помню… Чисаки всё это время молчал. Но внутри, кипел. Не от ярости даже, а от абсолютной, пугающей невозможности сбежать из рук безумца, который знает, что ты любишь, как ты моешься, как ты ходишь, как ты ешь и как ты молчишь. Когда одежда была надета, парень отошёл на шаг назад и сложил руки на груди, глядя на него так, как смотрят на любимую картину. - А теперь, - сказал он весело, - завтрак. Нам надо подума ть что мы приготовим! Прям как молодожены! Это будет так прекрасно! И в этом слове, сказанном с искренней радостью, было больше ужаса, чем в любой угрозе.