Не отпущу

***

Шумно всхлипывая, мальчишка медленно выпрямился, отряхнул футболку. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась после удара, но в глазах пылал уже совсем другой огонь. Не обида, а ярость, холодная, обволакивающая. Он медленно повернулся к шкафу. Протянул и поднял руку плавно, почти изящно и воздух в комнате будто дрогнул. - Ты, кажется, всё ещё не понял, что такое... послушание. - проговорил он почти ласково. В уголках губ вновь заиграла странная полуулыбка. С лёгким щелчком створка шкафа распахнулась. В полумраке между аккуратно развешанными вещами что-то блеснуло. С лёгким свистом из распахнутого шкафа вылетел ремень. Тяжёлый, из плотной тёмной кожи. Пряжка массивная, тускло поблёскивающая. По всей длине, странные, выжженные орнаменты, завитки, символы, почти руны. Всё это выглядело слишком... продуманно. Слишком личным. Он завис в воздухе рядом с мальчиком, покачиваясь, словно змея, чья пасть готова сомкнуться. - Знаешь, я думал, что ты уже за такой маленький срок понял правила нашего дома... - почти мурлыкал Изуку. - Но я жестоко ошибся. Как грустно.. Чисаки чуть приподнял бровь, слабо усмехнулся. Он пытался держаться. Пытался выглядеть так, будто всё это его не касается, будто он выше всего происходящего. - Ты серьёзно? - голос его был хриплым, но твёрдым. - Ремнём? Ты думаешь, я ребёнок? Думаешь, что этим… унижением добьёшься чего-то? Я не сломаюсь, ненормальный. Никогда. И ты не сможешь... - О, постойка! - прервал его Мидория - Но у тебя ведь нет своей причуды, не забыл? - Он наклонил голову набок, и его улыбка сделалась ещё шире, а глаза, пугающе ярче. - Значит, боль останется. Клеймо. Напоминание. Твой разум забудет но тело запомнит. Кай сглотнул. Впервые за всё это время не по своей воле. Медленно, с горечью. Он чувствовал, как под кожей холодеет. Всё происходящее становилось всё реальнее, всё плотнее. Давящее безумие висело в воздухе, как яд. Он не успел ничего сказать. Щёлк. Первый удар разорвал воздух, словно хлыст. В следующий миг огонь будто взорвался на коже. Открытая плоть, чувствительная от душной пижамы, ощутила всю силу удара. Боль была не сразу, сначала шок, будто не верится, что так больно. А потом она расползлась, острая, жгучая, словно кожу зацепили раскалённым железом. Он вдохнул воздух сквозь зубы, напрягся, но не закричал. Щёлк. Второй. Третий. Четвёртый. Удары шли один за другим, без паузы, без времени отдышаться. Они сыпались не хаотично, а в определённом ритме, как будто Изуку знал, куда бить. Целился. Искал места, где будет особенно больно. Чисаки пытался подняться. Напасть. Схватить. Сломать. Но стоило ему дёрнуться, следующий удар пришёлся по ключице. Он упал на колени, выдохнув сквозь стиснутые зубы. Он пытался защитить лицо руками. Тогда удары перешли на предплечья, оставляя за собой глубокие, горящие полосы. Плоть ныла, словно под кожей закипала кровь. Он резко поднял голову, и замер. Изуку... улыбался. Улыбался так, словно смотрел на чудо. В глазах был восторг, почти священное счастье. Он любовался болью. Лелеял её. Наслаждался ею. Это была не злоба. Не садизм в привычном виде. Это было восхищение, будто избиение акт любви, выражение близости. Кай хотел закричать. Не от боли а от тошнотворного унижения. Он, глава якудза, один из самых опасных людей своего мира, был повержен. Раздет. Беспомощен. Бит ремнём, как непослушный ребёнок. И не мог залечить ни одной царапины. Тело его дрожало. С пижамы капала кровь. По ногам, тёплые струйки, каждая из которых жгла при движении. Он не хотел стонать, но один вырвался глухой, низкий, как вздох, срывающийся с языка. Ему хотелось убить себя за эту слабость. Всё прекратилось внезапно. Ремень опустился, будто устав. В комнате стало тихо. Только тяжёлое дыхание, его собственное. Кай остался на полу. Раны жгли. В груди сдавливало, мышцы болели. Тело отказалось слушаться. Он медленно поднял взгляд. Мальчишка стоял, словно после праздника. Успокоившийся. Его улыбка снова была мягкой. Тёплой. Почти ласковой. - Прости, что пришлось так, - произнёс он тихо. - Но ведь я предупреждал, любимый. Надо быть хорошим. Тогда будет хорошо и тебе, и мне. Чисаки ничего не ответил. Он сжал зубы, до хруста. Его разум кипел от боли, от злости, от ярости, которую он теперь должен был прятать. Впервые за всю жизнь он почувствовал себя ничтожно слабым. И это было страшнее самого ремня. Тишина. В ней звенела боль, звенело унижение, и сквозь этот звон до слуха Чисаки донёсся знакомый ритм, мягкие, почти воздушные шаги. Они приближались. Каждый шаг, как отсчёт. Он не открыл глаз. Пытался удержать остатки равновесия внутри себя. Сделать хоть вдох, не выдав стон. Но тело ныло и сдавливалось, движения отдавались тупой, глухой болью, как будто всё внутри, плотно перевязано грубой проволокой. Звук шагов остановился совсем рядом. Что-то мягкое качнулось сбоку, и Мидория сел рядом, чуть касаясь коленом его бедра. Кай попытался снова поднять голову. Тело отказалось сразу. Он снова вдохнул, коротко, осторожно. Приоткрыл глаза, в которых от пульсирующей боли всё ещё плавали пятна. Мир был мутным, слишком светлым, слишком тихим. И внезапно его дёрнуло вперёд. Тонкие пальцы Изуку вцепились в его волосы, вкоротко, резко, но без грубости. Он не рвал, не бил, а именно приподнял голову. Плавно. Медленно. Заставляя смотреть прямо в лицо своему мучителю. Глаза зелёные, тёплые, яркие, будто свет изнутри. Лицо, умиротворённое. Почти доброе. Только улыбка была слишком длинной, слишком уверенной, чтобы быть искренней. - Вот так, - почти прошептал он. Его голос был мягким, как шерсть. - Знаешь, ты такой красивый, когда злишься... Когда упрямишься, когда стискиваешь зубы и смотришь на меня так, будто готов сожрать. - Он вздохнул. - Это восхитительно. Чисаки не отвёл взгляда. Хотел плюнуть, хотел сказать что-то ядовитое, но челюсть свело, он просто продолжал, смотреть в глаза тому, кто ломал его, изнутри и снаружи. А внутри… внутри что-то рушилось. Не быстро, не внезапно. А неизбежно. Он понял. Сколько бы раз он ни рвался вперёд, ни строил планы, ни бросался в бой, Мидория будет быстрее. Сильнее. Он просто применит свою причуду, и он сразу же окажется у стены. Сбитый, сломанный, снова привязанный. Это был не просто страх. Это была трезвость. Холодная, болезненная ясность. Перед ним, не дурак. Не романтичный фанатик. А одержимый стратег, у которого всё просчитано: от давящего пространства этого дома до ремня с рунами, до пижамы, которую он выбрал по привычкам. Это игра, где правила уже написаны. И все попытки сопротивления заранее проигрыш. Тело слабо дрогнуло в пальцах Изуку. Кай напрягся, но не от боли, не от страха. А от чувства беспомощности, такого глухого, что оно казалось физическим. Как будто его сердце обвязали цепями и бросили вглубь. Он знал, этот человек не отпустит. Никогда. И пока мальчишка жив - он в его руках.

***

С лёгким жестом пальцев мальчишки в воздухе появилась верёвка, толстая, прочная. Она возникла буквально из ниоткуда, будто из стен, из пола, из самого пространства. Она заскользила, словно змея, по полу, медленно обвилась вокруг него. Он, едва дыша, не смог даже сопротивляться. Верёвка обвилась вокруг рук, ног, туловища. Сжалась. Туго, будто знали, где именно у него раны, и специально прижимались к ним, вдавливались в кожу, заставляя свежие ожоги и рассечённые участки разрываться ещё больше. Он тихо застонал сквозь стиснутые зубы. Всё тело горело. В голове пульсировал только один вопрос. -"как далеко этот психованный готов зайти?" Каждый вдох отдавался жаром. Голова опустилась. Он стиснул зубы, скрипнув ими. А юноша в это время всё так же спокойно… радостно... наблюдал. - В качестве наказания… - протянул он нежно, почти мурлыча, - ты сегодня поспишь связанным. И тут же, прикоснувшись к нему поднял его в воздух. Он завис, вися в сети верёвок, как муха в паутине, обессиленный, изломанный, весь во внутренних ударах, среди разрывающихся ран и прилипшей, липкой ткани, на которой темнели пятна крови. Изуку неаккуратно бросил его на кровать. Чисаки едва не закричал. Ткань впилась в кожу, раны снова открылись, пижама прилипла, словно горячая плёнка. Он не мог дышать свободно. Он не мог пошевелиться. Он не мог даже злиться вслух. Мальчишка, будто ничего не случилось, мурлыча себе под нос, подошёл к зеркалу. Пальцы запустились в мокрые от душа длинные волосы. Он расчёсывал их, проводя расчёской снизу вверх, медленно, плавно, будто каждое движение имело вес. - Нужно найти денег… - бормотал он едва слышно, - …пополнить запасы… держать себя в руках… Голос у него дрожал, но не от страха от какой-то внутренней энергии, натянутости, паранойи. Он говорил сам с собой, и в этом было нечто страшное. Отрывистое. Осколочное. Кай напрягся, пытаясь различить слова. И тут. - Лишних свидетелей… нужно… убрать. Раздражает...бесят...лезут куда не надо... Нужно убрать...убрать...они мешают.... Холод. Настоящий. Прошёлся по позвоночнику. Он не знал, с кем именно говорил сейчас Изуку, говорил ли вообще, но… его взгляд в зеркале был стеклянным, немигающим, слишком пустым. А потом будто вернулся в реальность. Тряхнул головой. Улыбнулся. Он медленно повернулся. Снова тот же - тёплый, нежный, до жути ласковый. Подошёл к кровати, где он недовольный лежал скрученный, почти как кукла, в своих верёвках. А после аккуратно в данном случае укрыл его одеялом, и сбил подушку. - Прости... прости меня, любимый... - зашептал он тихо, начиная поглаживать его волосы. В голосе звучала странная искренность. - Мне... не хотелось быть таким жестоким. Просто ты меня разозлил... Я так за тебя переживаю... А потом лёг сбоку, придвинулся ближе. Прижался боком к его истерзанному телу. Он крепко прижался щекой к его плечу, обнимая за талию, несмотря на то, что верёвка туго впивалась в кожу. - Завтра ты уже всё поймёшь... обещаю... Будем счастливы... Ты ведь хочешь быть со мной, да? Шёпот в темноте отдавался в его ушах, как звонкий удар по стеклу. Чисаки задержал дыхание, борясь с отвращением, с внутренним рвущимся криком. Он подавлял в себе ненависть, злобу, желание раздавить, разорвать, закричать, хотя бы что-то сказать, но молчал. Внутри пульсировала боль. От тела, от связей, от ран. От души, от позора, от чужих рук, от прикосновения, к которому он не давал согласия. Щелчок пальцев. Свет погас. Темнота заползла в комнату мгновенно. Без всполоха, без медленного затухания, словно по мановению ночи, решившей поглотить всё живое. Плотная, тяжёлая, она обволокла стены, упрятала мебель, сглотнула отражения. Всё исчезло, кроме двух фигур на постели. Чисаки лежал, едва дыша. Проклятые верёвки давили на тело, не давали ни вдохнуть глубоко, ни расслабиться. Они врезались в кожу, в разогретые болью места, и липкое одеяло, которым его так заботливо накрыли, только усугубляло ощущение удушья. Под ним было слишком жарко, но не было никакой возможности пошевелиться. Кровь прилипла к пижаме, к телу, к подушке. Всё было одним куском, слипшимся, чужим. Мидория лежал рядом. Слишком близко. Слишком тесно. Он прижимался к нему всем телом, зарываясь лицом в плечо, как будто и правда искал у него защиты, тепла, чего-то интимного и домашнего. Его дыхание было ровным, даже спокойным он уже уснул. Чисаки чувствовал, как грудь юноши поднимается и опускается, как двигается его подбородок, скользя по ткани. Его рука лежала на груди, чуть выше рёбер. Легкая, как лепесток, но ощущалась, как камень. Кай молчал. Он уже даже не пытался вырваться. Не от страха быть пойманным, нет, всё было куда глубже. Он лежал тихо потому, что его тело отказывалось двигаться. Потому что в каждой клетке ощущалась та самая тяжесть, которая приходит после осознания, сопротивление сейчас - не подвиг, а глупость. Это не тюрьма, из которой можно сбежать, не игра, где ещё остался шанс. Это была клетка, в которой его держал сумасшедший, но слишком расчётливый, слишком одержимый, чтобы ошибиться. И сейчас он был как зверь, облитый бензином - любой толчок, любая искра могла вызвать вспышку. Он чувствовал себя грязным. Униженным. Изнасилованным не телом - ситуацией, чужим прикосновением, контролем. Той чертовой пижамой, которую надели на него без его ведома. Верёвками. Мягкой заботой, в которой было больше ужаса, чем в боли от ремня. Сквозь щель между занавесками пробивался слабый бледно-синий свет ночи. Он смотрел в него. Пейзажа не было видно, только стена и тусклая тень дерева. Ветер не шевелил листву. Воздух был застывшим. Даже дом, казалось, не дышал. Он попытался сосчитать удары сердца. Это был единственный звук, который ещё принадлежал ему. Один, два, три... Потом сбился. Мысли путались, разбегались, возвращались. Его трясло, не внешне, а внутри как если бы вся нервная система мерцала, как на грани отключения. Страх, который он не мог выкинуть, сидел под кожей, под сердцем. Он не признавал его, не называл, но знал - он есть. Он был как яд, медленно растекающийся по венам. Изуку вдруг пошевелился. Тихо, лениво. Чуть сильнее прижался. Его голос прозвучал почти неслышно. - Спи, мой хороший, не думай ни о чем. Завтра новый день. Я покажу тебе сад. Если будешь хорошим. Чисаки не ответил. Он не мог. Сон не приходил. Только боль. Только ощущение, что эта ночь - не первая. И, похоже, далеко не последняя. Он лежал с открытыми глазами, пока не заметил, как его дыхание становится прерывистым. Грудная клетка подрагивала. Сердце колотилось, и он не мог заставить его замедлиться. Он не спал до утра. Ни секунды. Он просто ждал. Тишины. Сигнала. Ошибки. Или избавления. Но дом оставался тихим. Слишком тихим. И монстр рядом - всё ещё дышал, мирно, будто во сне.