Kjære

Мимир поднимается наверх в лифте «Four Seasons Асгард». Он был здесь лишь однажды, много лет назад, ещё помощником Андхримнира. С тех пор он предпочитает конференц-зал Вальгаллы. Отель стоит прямо на скале над морем и утопает в  зарослях акации. Если пересекать акваторию на корабле, с воды это здание кажется крошечным, как пряничный дом. На деле же это шесть высоких этажей, среди которых первый отдан под конференц-залы, второй под рестораны, а выше размещаются номера и апартаменты. Его путь лежит на самый верх. Сегодня он здесь неофициально.  На этаже пустынно. Вся етунская делегация живет ниже - а здесь занят всего один номер. Мимир толкает дверь и сразу запирает её за собой.  Нарви сидит на подоконнике с ногами, кутается в синий халат. В его комнате панорамные окна и светло так, будто на них направлен свет софитов. Приближается Середина лета, и солнце почти ни на миг не покидает раскаленных добела небес.  Мимир останавливается подальше от окон. Не хватало ещё, чтобы папарацци заметили. - Думал, тут будет темно, как в пещере, - говорит он. Нарви только теперь оборачивается - и молчит. - Думал, ты любишь темноту, - продолжает Мимир. - В Етунхейме же всегда ночь. - Только зимой. Летом у нас полярный день. Так же, как и у вас, - возражает Нарви и снова отворачивается.  - Поговорим? - предлагает Мимир. Не дожидаясь ответа, опускается в кресло подальше от окон и наливает себе текилы. Текила днем. Куда он катится? Нарви неохотно спускает ноги с подоконника, Мимир смотрит в стакан, чтобы не пялиться. Это должно закончиться здесь. Нарви плюхается на кровать отнюдь не изящным движением. - Как много известно твоей матери? - говорит Мимир сухо. Нарви приподнимает голову, смотрит на него и снова откидывается на постель, разметавши черные кудри по светлому покрывалу. - Ей известно всё, она же вельва. К ней со всех миров приезжают за ответами на свои глупые, никчемные… - Не паясничай, - перебивает Мимир со сталью в голосе. - Что ей известно о нас? Он поднимает тяжелый взгляд - грудь Нарви вздымается ровно и спокойно, а сам он раскинулся в позе звезды.  «Ему плевать, - с беспощадной ясностью понимает Мимир. - Нет никаких нас, есть только он и его мать - и их заговор против меня и Асгарда!». Он сжимает стакан и издает глухой стон, почти рычание, в ответ на которое Нарви снова приподнимает голову. - Эта грязная сводня… - начинает Мимир в тихом бешенстве - и залипает на хмурой складке между тонкими тёмными бровями. - Как далеко она может зайти, если не гнушается торговать собственным сыном? Нарви снова колко смеется. Мимир помнит, как в последнюю их встречу в Утгарде обнимал его колени и обещал золотые горы, а Нарви - только смеялся, таким же колюще-режущим смехом. - Я больше не дам тебе поводов для смеха, - взрывается Мимир. Стакан летит на пол и падает бесшумно в ворс ковра. Мимир хватает Нарви за лодыжку и силой подтаскивает к себе. Халат задирается почти до пояса - на Нарви какое-то пошлое шелковое белье, едва не с кружевом, не таким он являлся в молельные комнаты... - Говори, - шипит Мимир, сжимая руки на иссиня-бледной коже шеи. - Что ты рассказал ей? Нарви начинает хватать ртом воздух, но не пытается даже пошевелиться. Он вообще не напуган. Мимир убирает руки с шеи - стаскивает с него белье, грубо переворачивает на живот и наваливается сзади. Нарви, кашляя, пытается отползти, Мимир борется с ним, задирает синий халат выше - и видит на спине красные полосы. Одни выглядят старыми шрамами, другие - почти свежие. Он замирает. Нарви выкручивается и, вновь завернувшись в халат, возвращается на подоконник. Мимир остается на постели в одиночестве и растерянности. - Кто сделал это? - спрашивает он дрожащим от ярости голосом. - Кто?.. - В Утгарде ты казался мне более милым, - хрипло отзывается Нарви с подоконника. Похоже, его совершенно не впечатлил тот факт, что Мимир только что едва не изнасиловал его. Мимира начинает бить крупная дрожь. Он спускается на пол и садится, привалившись к стене.  - Прости меня, - говорит он после молчания. Нарви снова смеется.  - Прости, - повторяет Мимир, закрывая лицо руками.  Через какое-то время он слышит шорох - и рукав халата мягко задевает его по рукам и щеке. Нарви опускается на пол рядом. - Я привык к грубости, - говорит он спокойно и все еще немного хрипло.  Мимир убирает руки от лица, и не знает, куда их деть, куда деться самому - кроме как в окно, после всего, что натворил. Он бросает быстрый виноватый взгляд на Нарви - глаза у того сухие, но как будто потухшие. - Мать ничего не знает, - как ни в чем не бывало продолжает Нарви. - Но она догадывается. Догадалась, думаю, ещё тогда, в первый раз. Я был чертовски взволнован после того, как ты ушел. Даже не смог отслужить до конца ночные молитвы. Эгир махнул рукой и отправил меня спать. Разве я мог спать? - голос его взлетает до звона, рука скользит в черные кудри и начинает нервно дергать их. Мимир молчит и слушает, не смея дышать. Никогда при нём Нарви не произносил столько слов подряд. - Думаю, он что-то заподозрил и рассказал моей матери. Она смотрела в моё сердце, но я всё спрятал. За плеть она взялась только через год. Но я уже стал сильнее тогда. Потому что в тот год ты назвал меня Kjære. Никто прежде не называл меня Kjære. Мимир ловит его руку - ту, свободную, что не терзает сейчас кудри, и подносит к губам. Он хочет умереть. Сделать что-то последнее, что в его силах, для этого мальчика - и умереть. Он противен сам себе. Нарви не забирает руку.  Даже если вельва предвидела все это, включая попытку изнасилования, и все равно допустила… даже если она до сих пор продолжает торговать своим сыном… Мимиру плевать. - Что мне для тебя сделать? - шепчет он. - Как вытащить тебя оттуда, Нарви? Скажи. Нарви смотрит на него пристально и испытующе. Мимиру стоило бы оскопить себя - он снова ощущает волну желания, сквозь стыд и недавний гнев. - Покажи мне другую сторону, - загадочно отвечает Нарви. - Покажи, что такое Kjære - здесь, в Асгарде. Мимир некоторое время смотрит на него. Он думает, что Нарви, в сущности, ещё мальчик. Мальчик, которого он развратил и заставил страдать. За такое мало заплатить даже жизнью. Внезапно он понимает, что надо делать.  - Я скажу тебе мое тайное имя, - говорит он. - Во всех девяти мирах его не знает никто, кроме моих отца и матери. Ты, должно быть, слышал, какую власть оно… Пальцы Нарви ложатся ему на губы. Только теперь Мимир видит в серых глазах настоящий ужас. - Не надо, Мимир, - говорит Нарви. - Мне не нужна твоя жертва. Мимир качает головой. Поднимается, подхватывает его на руки и опускает на постель со всей возможной нежностью, компенсируя недавнюю грубость. - Во всех девяти мирах я сказал бы его только тебе, Нарви, - говорит он. И, склонившись ниже, к самому уху в обрамлении черных щекотных кудрей, произносит слово. И сразу ощущает беспомощность, занозой воткнувшуюся в грудь. Но Нарви берет его лицо в ладони и улыбается. И Мимир сжигает к цвеграм все мосты, которые ещё связывали его с самим собой. А Нарви, оказавшийся вдруг далеко не таким хрупким, сам переворачивает Мимира на спину и подминает под себя. Может, их привязанность достигает пика в тот момент - во всяком случае, Мимир готов отдать Нарви всё, вообще всё, чего бы тот ни попросил, - даже будь это Асгард с его золотыми башнями… Может, в этом и состояла игра вельвы… Нарви ничего не просит.   * На йоль в этом году они не встречаются. Мимир приезжает в Храм и узнает от Эгира, что Нарви болен. Разумеется, к нему сейчас нельзя, извините, премьер-министр.  Мимир сходит с ума от волнения и страха. Он не может есть на банкете, не может пить, не может задать ни одного вопроса, не выдав себя. Он тянет время, пока это ещё можно, в надежде узнать хоть что-то. Он ненавидит вельву так сильно, как можно ненавидеть только смерть - на ее непроницаемом лице, в ее холодных глазах он не может прочесть ни одной эмоции. Он уходит ни с чем, и тяжелые двери храма смыкаются за его спиной.  Раз в год… они видятся только раз в год,  и Мимир потратил этот свой раз - этим летом. У подножия Храма, где его ждёт охрана и автомобиль, он замечает юношу в накидке из грубой мешковины. Юноша спокойно смотрит на него пристальным взглядом тёмных, как будто знакомых глаз. Мимир делает ему знак подойти. - Ты от Нарви? - спрашивает он. Глаза юноши делаются злыми, но он поспешно кивает и берет Мимира за руку, что-то вкладывая в нее. Затем подхватывает полы своего балахона и устремляется наверх, к Храму. Мимир прячет руку с посланием в карман и позволяет себе расслабиться и взглянуть только в поезде, когда острый верх Храмовой горы окончательно исчезает во мгле за горизонтом. Но в кармане нет ничего, кроме нескольких высохших цветков акации. На остару из Етунхейма приходит официальное известие, что у вельвы родился первый внук.