Kjære

Text - Ты женился? - спрашивает Мимир угрюмо. - Нет, - отвечает Нарви. - Храмовникам запрещено заводить семью. - А ребёнок?  Нарви смотрит на него долгим взглядом и почему-то как на идиота. - Вельва признала его как родного внука, значит, ты сможешь с ним видеться, - продолжает рассуждать Мимир неискренне. Он, сказать по правде, умирает от ревности. Хотя сам несколько лет назад стал дедом и души не чает в белобрысом младенце Одине. Нарви заметно похудел за год, что они не виделись, хотя и прежде был тонок. И выражение глаз стало как будто мягче. Но не теперь, когда он смотрит на Мимира. - Давай лучше трахаться, - перебивает он. - Времени не так много. - Не сквернословь, - ворчит Мимир, но уже расстегивает рубашку. Они встречаются теперь не в Храме, а в городе, в доме Нарви, куда тот приводит его впервые. Дом небольшой, но добротный, каменный. Он прячется в одном из узких переулков. Спальня Нарви на втором этаже, в ней только большая деревянная кровать, почему-то накрытая шкурами, и камин, все ещё теплый - иногда здесь холодно даже летом. За окнами светлым-светло - легендарный утгардский полярный день. Мимир украдкой осматривается, но не находит никаких признаков присутствия в доме женщины. И ребёнка. Возможно, Нарви использует этот дом для свиданий. Накатывает ещё одна волна ревности, а за ней - острая потребность стереть все следы чужих прикосновений с окружающих предметов и с тела Нарви. Пока Мимир возится с манжетами, Нарви успевает раздеться и лечь на живот. Мимир устраивается рядом и целует его между лопаток. Наверное, там, в камине снова тлеет утгардская трава, потому что Мимир постепенно погружается в сладкий дурман. Даже если Нарви шлюха, а это очевидно так, слишком уж их встречи вросли Мимиру в душу, глубоко проникли под кожу. Отказаться от них он не в силах. Он старается уверить себя, что это просто его маленький порок, такой же, как у тех, кто проматывает семейные бюджеты в казино или не знает меры в пьянстве.  - Вельва хочет дюжину внуков, - невнятно говорит Нарви, опустив лицо в сгиб локтя и завесившись волосами.  - А что же так мало? - невольно хмыкает Мимир. - Она думает, этого будет достаточно, чтобы вернуть Храму былую силу, - не отреагировав на шутку, все так же невнятно откликается Нарви. - Силу? Для чего? - говорит Мимир, но Нарви делает нетерпеливое движение, и разговоры прекращаются. После секса они ещё долго лежат в постели - Нарви прячется под шкуры, Мимир играет с его кудрями.  - Ты познакомишь меня с ребенком? - спрашивает Мимир скорее из вежливости. - Приезжай на йоль, - предлагает Нарви. - У нас не принято видеть детей до года, но для тебя сделают исключение. Мимира настораживает эта форма «сделают», и он хочет выяснить, кто ещё кроме самого Нарви имеет право распоряжаться его ребенком, но Нарви в этот момент целует его, и Мимир всё забывает. * Мимир всё забывает - раньше он был так внимателен к словам, к бумагам, которые подписывал, к чужим ошибкам, именно так он строил свою карьеру когда-то. Помнил важные мелочи - о партнерах, оппонентах, конкурентах. Помнил детали сделок. Позднее часть этих обязанностей взвалил на себя Ньерд. Ещё позднее появился Нарви. И с тех пор Мимир будто все время живет в сладком йольском дыму. Ему ни разу не приходит в голову связать это с етунской магией или своим тайным именем. Имя он сообщил по своему желанию, етунскую магию считает сказками.  Он думает, что Нарви, конечно, околдовал его, но не магией. Просто он, Мимир, - старый извращенец, который запал на мальчишку, после привязался к нему, а сейчас… Сейчас его привязанность переросла во что-то сродни одержимости. Может, так на самом деле и ощущается… любовь? (Вот, он сказал это слово). Мимир не знает, он никогда не любил. Ну, может, любил - Лив и Одина, но это другое, они семья. А Нарви? С ним все понятно, он Иезавель, Иродиада… он из той породы, к чьим ногам правители бросают отрезанные головы… Чью голову захочет Нарви? На кого укажет пальчиком, когда решит испытать границы своей власти над душой Мимира? Поездки в Етунхейм становятся небезопасны уже не только для рейтингов Мимира - но и для его жизни. Но он все равно едет, словно его цверги тащат на веревочке. * - Его зовут Лафей, - говорит Нарви. Мимир без особого интереса бросает взгляд в люльку, где лежит младенец. - Хочешь взять его на руки? - Нет, - поспешно отвечает Мимир.  - Не надо его будить. На этот раз они встречаются в доме побольше - и поближе к Храму. Интерьеры здесь более обжитые. Это лишь укрепляет Мимира в мысли, что в прошлый раз Нарви приводил его в квартиру, предназначенную для тайных свиданий. Эта мысль неприятно царапает душу.  В детской вдоль стены выстроились в ряд слуги - те самые коренные етуны, с плоскими лицами и раскосыми глазами. Все они стоят потупившись, не смея поднять взгляд на премьер-министра. Мимир надеется, среди них нет той, которую Нарви обрюхатил.  Его снова точит ревность, особенно когда он видит, как Нарви смотрит на младенца. Раньше Нарви смотрел так на Мимира. - Если храмовники не заводят семью, откуда же Храм берет служителей? - говорит Мимир сварливо.  - Каждая семья из верхнего города отдает в Храм старшего сына, - объясняет Нарви. - То есть, этот… - Мимир ловит взгляд Нарви и быстро исправляется: - Твой младенец тоже предназначен Храму?  Нарви прикусывает губу. У него вообще сильно обкусаны губы - только теперь замечает Мимир. И складка на переносице стала четче. Он молчит. Не хочет говорить при слугах, понимает Мимир. Внизу, в гостиной уже накрыт стол. Нарви отсылает слуг. Они ужинают вдвоем под тяжелым взглядом большого ростового портрета на стене - закутанный в меха етун-храмовник чем-то неуловимо напоминает Нарви. - А кто это? - спрашивает Мимир. - Бергельмир Первый, глава моего рода. И один из первых строителей Храма, - отвечает Нарви. - Что, неужели сам строил, - с сомнением говорит Мимир, глядя на холеные руки, сжимающие набалдашник тяжелой золотой трости. Нарви качает головой. Он совершенно разучился воспринимать шутки Мимира. За окнами мгла, в стекла стучат снежинки. - Будет буран, - внезапно говорит Нарви. В подтверждение его слов раздается вой в каминной трубе, такой тоскливый и протяжный, словно его издает больное животное. Мимир ежится. - Ты собираешься в Храм на службу? - спрашивает он. - Нет, - отвечает Нарви. - Я останусь дома, с Лафеем. Это его первый йоль. Не хочу, чтобы он был один в самый тёмный час. - Женские суеверия. Младенец ещё ничего не знает про тёмный час, - недовольно возражает Мимир. - Спит там и слюни пускает. Я тоже не хочу тащиться в одиночестве на службу. Я к тебе приехал, а не к твоей мамане. Нарви поднимает взгляд от тарелки. - В таком случае, ты мог бы остаться с нами. - Чего? - переспрашивает Мимир. - Ты все равно приезжаешь инкогнито, - пожимает плечами Нарви.  - Но меня уже видели некоторые храмовники, - Мимир сам не знает, зачем спорит. Он и мечтать не смел провести йоль с Нарви в доме, а не на каменном полу храмовой молельни. - Начнут ещё сплетничать. - Сплетен не будет, - обрывает Нарви. - Я заткну всем рты. В каминной трубе раздается ещё одно протяжное завывание. На лицо Нарви в свете каминного пламени ложатся глубокие черные тени. Он - будущий глава Храма, понимает вдруг Мимир. Однажды вельва умрет - и ее место займет Нарви. Получит неограниченную власть над Етунхеймом - ведь даже в Асгарде все понимают, что наместник-ас в Утгарде - просто фикция. А когда Нарви получит власть… - Суттунг, - зовет Нарви ласково. - Ты слишком громко думаешь. Ты здесь мой гость, а не премьер-министр Асгарда. Не будь собой - хотя бы сегодня. Может, так работает тайное имя, но Мимира вдруг отпускает. Ему совершенно безразличны становятся проблемы в отношениях Асгарда и Етунхейма, грядущие и текущие. Ему хочется быть здесь и сейчас. Не сдерживаться и не лукавить перед собой. В ту ночь он берет Нарви столько раз, что сбивается со счета. Прямо на ковре возле камина. Немного смущает только люлька с младенцем, которую по приказу Нарви спускают к ним в гостиную. Но ребёнок спит до самого утра - его не тревожат ни стоны страсти, ни вой ветра за окном. * Весной Нарви приезжает в Асгард без матери. И на неделю застревает в магазинах. - Я всю жизнь носил черные балахоны, - говорит он Мимиру, вертясь перед зеркалом в жутком костюме цвета фуксия, расшитом серебряной нитью. Кровать, подоконник, оба кресла в его номере в отеле завалены пакетами и кофрами с одеждой. Мимир и сам любит красивую одежду, но страсть Нарви к тряпкам похожа на болезнь. - И где ты собираешься носить такое? - скептически говорит Мимир, сидя на краешке его постели. Нарви ловит его взгляд в зеркале и корчит предупреждающую гримасу. Выхватывает из ближайшего к нему пакета меховую безрукавку и накидывает её прямо поверх фуксии. У меха приятный голубок отлив, и узкие брюки ему к лицу, даже такого жуткого цвета. - Как я выгляжу? - спрашивает Нарви, наконец проворачиваясь лицом к Мимиру. - Как сутенер, - отвечает Мимир. - Не хватает только, знаешь, таких усиков… Он почти ждёт вспышки гнева, но Нарви неожиданно улыбается. - А тебя это заводит, - замечает он. - Нет, нисколько, - очень фальшиво отвечает Мимир и немного ерзает.  Улыбка Нарви становится шире. - Ты всегда можешь снять с меня то, что тебе не понравится, - сообщает он и сам подходит к кровати. Мимиру не нужно повторять дважды. Тем более, от фуксии начинает реально рябить в глазах. И кто придумывает одежду такого покроя? Руки бы им оторвать…  Он нетерпеливо расправляется с ремнем на брюках, до того узких, что в них, кажется, застрянет и кто-то настолько худой, как Нарви. Тем более, тот не помогает, просто стоит и с улыбкой смотрит, как пыхтит Мимир.  Наверняка, нарочно так оделся. Впрочем, избавляться от брюк совсем не обязательно. Мимир только приспускает их, звонко шлепает Нарви по заднице, вызвав ещё один смешок, разводит полы фуксиевого пиджака, надетого прямо на голое тело - и замирает.  Нижнюю часть живота Нарви пересекает шрам, почти свежий.  Мимир поднимает взгляд. Нарви смотрит сверху вниз и хмурится. - Это что? - говорит Мимир. Нарви хмурится сильнее. - Ребёнок, - отвечает он как будто сердясь. - Ребёнок? - повторяет Мимир. Вообще, по жизни он очень сообразительный, но иногда начинает тупить по-жесткому. Это не помогает взаимопониманию. Нарви как будто каменеет. - Подожди, - говорит Мимир. Он что-то слышал о способностях етунов менять пол или что-то в том роде. - То есть, получается, нет никакой матери? Никакой… другой матери? Нарви все еще похож на камень. Но он не отстраняется. Из-за штанов, понимает Мимир. Он обездвижен идиотским фуксиевым костюмом, а то бы давно сбежал. - А где тогда… отец? - говорит Мимир. Лицо Нарви выражает богатую гамму эмоций, плохо поддающихся дешифровке. Мимир снова переводит взгляд на кривой шрам, - теперь не только спина Нарви хранит секреты о етунском образе жизни…  - Он родился на остару, - говорит Мимир вслух, что, наверное, выглядит очень глупо, - значит… Середина лета? И когда ты собирался мне сказать? Нарви всё-таки делает попытку к отступлению. И он непременно потерял бы равновесие, но Мимир подхватывает его и бережно опускает на постель. Пакеты и кофры шуршат и сминаются под весом двух тел. Мимир ощущает… странное облегчение. Нет никакой женщины. Нет никакой измены. У него горячо в груди. И в глазах. - Когда ты возвращаешься в Утгард? - говорит он хрипло. - В конце недели, - отвечает Нарви. Он смотрит на Мимира так, словно впервые его увидел. Мимир кивает - ему и своим мыслям. - Хорошо. Я поеду с тобой. Моему сыну уже год, а я ни разу не держал его на руках.