Kjære

По полу чадит дым - светлые брюки можно будет выбрасывать сразу после церемонии. Вот почему жрецы всегда в этих плащах и балахонах из мешковины. Цверги бы побрали этот город угольных шахт! Весь этот регион угольных шахт! Всю эту богами забытую землю, и все их глупые выдуманные ритуалы!  Мимир нетерпеливо переступает с ноги на ногу и шарит глазами. Жрецы и послушники выстроились в два ряда на каменных постаментах в нефе, таком длинном, что теряются во мраке храма, освещенного только светом огня с алтарного камня. К религии Мимир, премьер-министр объединенного государства Асгард, относится весьма скептически. В верхних мирах она давно стала частью светского института, в храмах он на ключевые посты расставил своих подчиненных из числа силовиков. Ведь надо же знать правителю, что говорят простые граждане на праздниках и во время исповедей!  Но в Утгарде иначе. Здесь цепко держатся за свои традиции, - сколько Мимир ни рекомендовал местной аристократии взять курс на образование и земледелие. Лишь рекомендовал - етуны отличаются излишней воинственностью, а напряжение между верхними и средними мирами в последние годы натягивается все заметнее.  Вельва настояла, чтобы он приехал на праздник, он согласился на условии, что приедет инкогнито. Таким образом, они ничего не выигрывали от его визита. Но он знал, что даже для них худой мир сейчас лучше доброй ссоры - и они приняли его условия. Так он в очередной раз оказывается на йольской храмовой церемонии. В мешковатом плаще, никем не узнанный… Никем? В рядах храмовников возникает едва заметное движение, и из-под капюшона ближайшего из жрецов на миг показывается кудрявая челка и горящие, будто угли, глаза. Мимир отмечает, как потревоженное сердце начинает биться чаще.  Раз в год. Он приезжает сюда только раз в год. Запрети религию - и у них двоих не будет даже этого. От Утгарда больше проблем, чем пользы. Может, Мимир давно стер бы его с лица земли… если бы не два похожих на уголья глаза и не кудрявая челка. Старик-служитель (всегда один и тот же, статный, горбоносый, хмурый - Мимир год от года наблюдает, как тот стареет) скидывает капюшон и подходит к алтарю. Кидает в огонь пучок трав, и в храме сразу сладко и терпко разливается запах Йоля… этот запах знаком Мимиру, для него так пахнет Етунхейм - местные травы быстро пропитывают воздух, вплетаются в полотно балахона… Из огня с треском летят искры - и жрецы начинают петь на своем странном гортанном языке. Несмотря на то, что братьев здесь не меньше сотни - почти как большой сводный хор асгардской филармонии - звучат они очень слаженно. Когда-то вельва сказала Мимиру, что храмовники знают эту молитву с младенчества. Их готовят к службе с самого детства. Воспитывают в традициях смирения и благочестия. Не позволяют поддерживать никакие контакты с внешним миром, чтобы не растеряли концентрацию… Чтобы не растратили впустую свою магию, которая нужна Храму… От сладкого травяного запаха кружится голова. Мимир каждый раз боится, что надышится этой утгардской дрянью - и у него не встанет член. Уж в этот раз точно не встанет… Но каждый раз его опасения оказываются напрасными.   * После йольской праздничной службы и до начала банкета у него остается не больше часа. Он мог бы использовать это время, чтобы сменить костюм, избавиться от брюк, пропитавшихся насквозь этим сладким дымом и угольной пылью. Но каждый раз он изъявляет желание потратить этот час на молитву. Вельве нравится уважение, которое он проявляет к их традициям… а ему нравится молодой жрец, которого к нему приставили несколько лет назад. Нравится… слишком мягко сказано. Они видятся раз в год, но там, в Асгарде, стоит лишь Мимиру вынырнуть из потока суеты, замедлиться и произнести про себя, тронуть краешком мысли одно имя, одно слово - «Нарви»… и у него жарко тяжелеет в паху… Молитвенная комната уже подготовлена, здесь в миниатюре представлен алтарь из верхнего храма, на нём курятся травы, а дым уходит куда-то вверх, в непроглядную темноту. В келье каменный пол, каменные стены, и дверь тоже каменная - древесина в Утгарде редкость, её используют лишь для оформления внешних помещений, да и то скудно. Охрана остается снаружи, Мимир не без труда закрывает за собой тяжелую каменную створку и проходит к алтарю. Здесь в коленопреклоненной позе уже ждёт фигура в плаще. В полумраке Мимир едва различает знакомый изгиб спины и чувствует исходящее от него нетерпение. Он и сам уже достаточно возбужден, чтобы больше не медлить. Протянув руку, он откидывает капюшон - и встречается со взглядом черных, будто уголья, глаз из-под волнистой челки. - Здравствуй, Kjære, - говорит он. * Нарви очень узкий внутри. Мимир думает, это оттого, что он всего раз в год предается плотским утехам. Мимир думает, что сочинил сам для себя утешительную иллюзию о непорочности и верности Нарви. Мимир думает, такой, как Нарви не будет сидеть целый год без дела. Слишком уж он дерзкий для храмового служки. Его захлестывает ревность. Заковать бы Нарви в пояс верности. Или поймать в золотой капкан. Разве это не решит проблему с Утгардом? Премьер-министр Асгарда берет в супруги етуна…  - Сбежим вместе, - говорит каждый раз Мимир.  А Нарви смеется. Смех у него злой, колючий, как падающие с высоты льдинки. Он и сам весь из углов и жестких костей. Но когда Мимир обнимает его сзади и целует в шею,  вжимаясь между ягодиц потяжелевшим пахом, Нарви словно размягчается в его руках.    * Они впервые встретились именно в такой комнате. Это было… сколько? Пять лет назад? Все неизбежнее назревала война, чахлое перемирие висело на волоске, наместники не справлялись и Мимир поехал разбираться сам. Тогда его, несмотря на напряженность обстановки, встретили в Етунхейме со всеми почестями. Именно Вельва ввела его в Храм на йольскую службу, а после предложила помолиться за мир во всех Девяти мирах. - Я не знаю ваших молитв, - сказал Мимир. - Я дам тебе помощника.   …Так он впервые оказывается наедине с Нарви. Тогда он ещё не знает его имени. Нарви читает молитву, а Мимир должен просто стоять рядом. Какое-то время так и происходит. Он вслушивается в незнакомые и как будто даже певучие слова чужого языка и гадает, девушка перед ним или юноша. Голос звонкий и нежный, как капель - но едва ли капель звучала когда-то в этих насквозь промерзших землях. Душный сладкий дым наполняет комнату, Мимир думает, что бредит, когда видит вдруг выступающие из темноты фигуры. Их трое, и они огромные, значительно выше человеческого роста. Все три совершают странные движения руками - будто танцуют сидя. Перед тем как сморгнуть, он понимает - это пряхи. Они прядут нить. Он трет глаза - и фигуры исчезают. Остается только монашек в мешковатом плаще. - Эй, - говорит Мимир тихо. - Ты знаешь общее наречие? Фигура замолкает - и ниже склоняется к алтарю. - Да, господин, - отвечает она приглушенно. - Ты мужчина или женщина? - Я не то и не другое, - помедлив, отвечает монашек. - Я служитель Храма. - Понятно, - Мимиру становится скучно. - А имя у служителя храма есть? - Моё имя Нарви, господин. Мимир, не ожидавший такой сговорчивости, тихонько хмыкает. - И что оно значит? - Оно значит «мертвый», господин. - Кто дал тебе его? - Моя мать, господин.  Это поинтереснее молитв на незнакомом языке. К тому же, нечасто удается поговорить с электоратом: етуны - очень закрытый и отчужденней народ. - А ты действительно мертвец, или это только хейти? - спрашивает Мимир. - Я не знаю, господин. Монашек немного выпрямляется, не поднимаясь с колен, и Мимир видит, как тот украдкой прогибается в спине. Мимир не может сдержать улыбки.  - Послушай, Нарви, - говорит он. - Сними капюшон. Плечи под накидкой каменеют. Наверное, у храмовников запрещено показывать лицо чужакам - или что-то в том духе. Мимиру плевать. Мимир подходит вплотную и сам стягивает капюшон с его головы - в свете угасающего пламени оранжевые искры вспыхивают на копне кудрявых волос, черных, как вороново крыло. Таких не увидишь в Асгарде или Ванахейме… Монашек медленно оборачивается, все еще не поднимаясь с колен, и Мимира поражает, какая злость горит в его угольно-черных глазах. На миг возникает нелепое желание извиниться и вернуть капюшон на место. Но уже в следующее мгновение Мимир принимается жадно исследовать острые черты скуластого лица с тяжеловатым подбородком. Всё-таки мужчина, думает Мимир. Очень молодой, ещё безбородый и безусый. Смотрит волком - значит, не такой уж монашек-послушник. Наверное, очень темпераментный. Мимир думает, ему бы понравилось поцеловать такого злого мальчишку. Запихнуть язык ему в рот. Темперамента супруги Мимира хватает только на скандалы за закрытыми дверьми. В постели она просто холодная рыба. Странные мысли несут его все дальше. Мимир вынуждает Нарви повернуться сильнее. Он не привык отказывать себе в том, чего хочется. Он проводит пальцем по ещё юношески припухлой нижней губе. Нарви скалит зубы и прикусывает ему палец - пока не сильно, но чувствительно, предупреждающе, как собака, которая дает шанс убрать руку, прежде чем вцепится в горло. Боль не отрезвляет Мимира, напротив, он ощущает, наконец, что сладкий дым наполнил голову и легкие, упал тяжелым душным пологом на всю комнату, словно отгораживая их двоих от всего мира - и от этого внизу живота становится тепло и саднит. - Тебя прислали мне в помощь, верно? - говорит он и, крепко взяв мальчишку за плечо, вынуждает повернуться лицом к себе - спиной к алтарю. У монашка ходят желваки на скулах, кажется, он готов откусить палец - но через мгновение разжимает зубы. Мимир не удерживается погладить его по лицу, - кожа на щеках прохладная и белая, будто фарфоровая. От прикосновений Мимира на ней вдруг вспыхивают тёмные пятна. Он так и не поднялся с колен, и Мимира пока вполне устраивает такое положение. Мимир, не отводя взгляда от юного пылающего лица, разводит полы своего балахона, расстегивает брюки и приспускает их вместе с бельем. У него уже стоит так, что весь Асгард бы позавидовал. Давно он сам не чувствовал такого желания получить удовольствие и разрядку. Взгляд молодого етуна даже в темноте горит так ярко, что Мимир ощущает, как поджимаются яйца. А ведь мальчишка даже не коснулся его. И время уходит. - Ну, давай же, Нарви, - говорит Мимир и не узнает своего голоса. - Чего ты ждешь? Помогай.   * Привязанность возникает позже. Мимир боится называть это каким-то более громким словом. Мимир вообще боится чувств. Но на второй год он сразу освобождает себе две недели - до и после йоля - под поездку в Утгард. Он едет с минимумом охраны, чтобы как можно меньше свидетелей знало, почему его, такого убежденного шовиниста, вдруг потянуло к турсам. Ньерд, его секретарь, в ярости. В последний год Мимир был излишне снисходителен к непокорному Етунхейму (он вспоминает рот, неумелый, но горячий, вспоминает, как чувствовал вкус собственного семени, когда целовал чужие губы. Иногда у него встает прямо на заседаниях, едва лишь со дна памяти поднимется эта комната в нижнем храме, с каменными стенами, пропахшая сладким дымом). Снисходительность к Етунхейму не проходит даром, у Мимира падают рейтинги, Ньерд хочет поправить положение большим благотворным балом, где Мимир сам вручит подарки детям из Ванахейма и прочих провинций.  - Ты сам вполне способен раздать детям конфеты, - огрызается Мимир вполголоса. Не хочется ссориться при шофере. Они с Ньердом едут на вокзал - в Етунхейм не летают самолеты. Мимир думает о том, чтобы заложить в бюджет средства на строительство аэропорта в Утгарде. - Вельва тебя околдовала, - говорит таким же злым полушепотом в ответ Ньерд. Он превышает полномочия - но Мимир знает, что секретарь искренне беспокоится о нём. Мимир знает, что Ньерд тайно влюблен в него. Раньше Мимира это забавляло, теперь… он сам оказывается на пороге безрассудной страсти, которая его, того и гляди, погубит.  - Околдовала? Она старуха! - фыркает Мимир скорее по привычке спорить, чем из желания успокоить помощника. - И что? Наверняка, у нее есть красивая дочь. Мимир смеется. Знал бы Ньерд, как далек от истины. Мимир и сам не знал этого о себе до прошлой зимы. В их с Нарви вторую встречу Мимир едва выстаивает до конца храмовую службу. В комнате для молитв Нарви ждёт его уже без капюшона. На фарфоровом лице написано сомнение, но оно быстро уходит, едва Мимир толкает мальчишку к стене.  - Я скучал по твоему ротику, - говорит он между поцелуями. - По твоим рукам. По твоей шее. Kjære…  Он говорит с ним как с девушкой, но Нарви не обижается, хотя глаза его полыхают темным огнем. Услышав непривычное слово, он опускает ресницы. - Не знал, что ты говоришь на моем языке, - как все етуны, Нарви сразу перешел с ним на ты, и Мимир не возражает. Он вообще на все согласен, лишь бы у Нарви всегда так глаза сияли - точно угли… точно звезды… - Подумал, тебе это будет приятно, - говорит Мимир, и сам себя не узнает в этих ласковых медовых интонациях. Он так даже со своими детьми не звучит. Впрочем, при чем тут вообще его дети… - Мне это приятно, - заверяет Нарви. - А что приятно тебе? Мимир точно знает, что. - Обопрись на алтарь, - просит он, быстро избавляясь от балахона. - Только не обожги руки.   * Когда Мимир дает поручение министерству финансов посчитать стоимость строительства аэропорта в Утгарде, у Ньерда впервые случается истерика на рабочем месте. Мимир отпаивает его хорошим ванахеймским коньяком, который держит в ящике стола для себя.  - Они тебя отправят на дно морское кормить рыб, - причитает Ньерд. - Мимир, ради всех богов, тебя прокляли! Это козни вельвы!  Он даже пишет заявление и несколько дней демонстративно держит его на столе в приемной. Потом в Ванахейме начинается эпидемия птичьего гриппа, на волне которой минфин зарезает проект строительства аэропорта в Утгарде. Мимир упрям, но знаки от богов он принимать умеет. Проект отправляется в долгий ящик, под ополовиненную бутылку коньяка. Ньерд рвет заявление. Мимир ждёт йоля. За шесть лет он ни разу не проводит его дома, что дает ещё один повод его жене для бесконечных упреков.  - Ты должен быть со мной и детьми в самый тёмный час! - говорит она. Он усмехается глупым суевериям. Они давно перестали быть близки и просто живут под одной крышей. Он ничего ей не должен. А может, его и впрямь околдовали. Но не вельва.   * Мимир гордится тем, что благодаря его дипломатии впервые за много столетий в Асгард прибывает делегация из Етунхейма. - Ты увидишь вельву и возьмешь назад все слова, все попреки, которые я слушал от тебя столько лет, - тихо говорит Мимир Ньерду. Секретарю не место в делегации встречающих, но Мимир активно продвигает политику свободомыслия и толерантности, в том числе в вопросах субординации. Чуть позади зло пыхтит министр финансов - приглашение гостей из Етунхейма обошлось немногим дешевле, чем зарезанный проект аэропорта. «Если Мимир не летит к Храмовой горе, то Храмовая гора приедет к Мимиру», - написала какая-то бойкая журналистка накануне визита вельвы. В обществе намечен некоторый раскол, находятся и в правительстве те, кто поддерживает курс Мимира на сближение с Етунхеймом. Знали бы они только, что за всеми громкими словами и цифрами с большим количеством нулей стоит всего одна, пусть и восхитительная, утгардская задница…  Мимир невольно усмехается про себя, вглядываясь в далекий дым, который уже с час назад застелил всю долину: приближается поезд, везущий дипломатическую миссию из Утгарда. Охраны немного - в основном все силы были брошены на поддержание порядка на улицах. Вальгаллу перекрыли только сегодня, чтобы лишний раз не обострять обстановку. Из Етунхейма ходит до столицы верхних миров всего один поезд - старинный «Биврест-Экспресс». Когда он с ревом, весь в сизом угольном дыму подкатывает к платформе, Мимиру на мгновение кажется, что он слышит знакомый сладкий запах. Но это невозможно. Министры перешептываются сзади. Из двери единственного купейного вагона выезжает массивный трап. Мимир распорядился постелить дорожки, но у етунов свои прихоти. Первым на трап, как ни странно, выходит тот старик, что служит йольские церемонии в храме и после всегда говорит тосты на банкетах. Мимир даже припоминает его имя - Эгир. Он раскланивается с Мимиром и его подчиненными весьма церемонно, но не по принятому в Асгарде протоколу (хотя протокол был направлен им Ньердом ещё месяц назад, в трех экземплярах), а затем делает жест рукой, и на перрон спускается сразу толпа етунов. Мимир, привычный видеть их только в йольскую ночь, одетых в черные балахоны, едва не слепнет от пестроты их платья и количества камней, которыми они украшают прически. Мимир видит, что и его министры пребывают в некотором замешательстве. Жрецы Утгарда не похожи на коренных жителей Етунхейма, почти все они одеты в платье женского покроя, а лица их почти лишены мускулинности. Они тотчас рассредоточиваются по платформе и принимаются разглядывать делегацию Мимира пристально и враждебно, как диковинных зверей. Среди министров поднимается глухой ропот. - Где же вельва? - быстро спрашивает Мимир Эгира - поскольку тот единственный спокоен (и более-менее похож на мужчину, за остальных Мимир не поручился бы). - Вот и она, - Эгир эффектно взметывает широкий рукав. Вельва кутается в синий плащ, в свете асгардского солнца она выглядит такой ветхой, что делается страшно - порыв ветра может развеять её в прах.  Эгир подает ей руку. Она ступает на землю Асгарда и осматривается с величавшим равнодушием.  «Еще не время, - звучит странный голос в сознании Мимира. - Она может разрушить здесь всё, но ещё не время». От этого по коже продирает морозом. Он уже жалеет, что позвал их сюда, и впервые приходит мысль, может, Ньерд был не так неправ… но они с вельвой раскланиваются церемонно, и она обращает взгляд дальше, к его министрам, а те замирают на месте и странно иррационально бледнеют. - Сейчас вы увидите ещё одного знакомого, - говорит Эгир Мимиру и впервые на его памяти едва заметно улыбается. Мимир и не знал, что етуны способны улыбаться. - Знакомого? - переспрашивает он автоматически. - Вы не знаете его лица и имени, - говорит Эгир. - Однако он всегда прислуживает вам во время йольской молитвы.  Мимир не успевает подготовиться. Он, возможно, втайне надеялся на что-нибудь подобное, но, разумеется, не всерьез. Здесь первые лица Утгарда, только первые, и это значит… Похоже, его собственное лицо дает трещину, когда вельва немного отступает в сторону, пропуская вперед молодого етуна в бархатном плаще. Они впервые встречаются при свете дня. И глаза у него не черные, а серые, думает Мимир растерянно, - возле зрачка совсем прозрачные, только окантовка тёмная. Украшений на нём нет - но он сам будто драгоценный камень, которому нет ещё во всех девяти мирах ни достойной огранки, ни достойного оклада… Больше Мимир не успевает подумать ничего внятного. Он слышит, как рядом с ним выдыхает воздух сквозь стиснутые зубы верный Ньерд. - А это Нарви, - говорит вельва таким обманчиво ласковым тоном, что Мимира повторно продирает морозом по коже. - Мой старший сын.