Я злой человек

      Наверное, пить всё-таки не стоило, ну или хотя бы не целую пробирку. Садиться за руль теперь точно нельзя, и придётся просить кого-нибудь из оперативников отогнать машину хотя бы к зданию ФЭС, а ещё лучше — к дому, но это со стороны Артёма было бы уже слишком нагло.       Уставший от переживаний мозг отказывается воспринимать происходящее вокруг. Тёмино лицо застывает в улыбке, и отчего бы ему не улыбаться — в компании друзей время проводит, радуется, что Рома с Димой общий язык нашли. Они и впрямь похожи, как минимум, чувством юмора.       Интересно, а Толе бы Дима понравился?..       Чёрт. Толя.       Тот самый Толя, который сначала долго и кропотливо устанавливал жучки в одежду, потом настраивал связь, а потом коротко хлопнул Тёму по плечам со словами: «Будь осторожен».       И не поцеловал даже. Тёма понимает — не потому что не любит.       Потому что боится.       Толя — человек тревожный. За минуту из-за чего-нибудь незначительного распереживается, накрутит себя до состояния, близкого к нервному срыву, снова пропадёт сон, аппетит, желание жить. А тут не какая-то ерунда — тут близкий человек непонятно в какую дыру Подмосковья едет приключения искать. То есть, друга спасать. То есть, с трупом помочь.       А Тёма ему даже не позвонил…       Он резко подскакивает с насиженного места, случайно опрокидывая стул.       — Ребят! Ребят, мне очень нужно!.. — Он активно жестикулирует, будто на ходу вспоминая необходимые слова. — Телефон есть у кого-нибудь?       Алкоголь, видимо, уже успел попасть в кровь, окутать сознание. На ногах стоять не получается, Артёма пошатывает, и сидящему рядом Роме приходится его подхватить.       — Я не знаю, куда мой дели, я его не видел с тех пор, как я его сдал, но мне правда нужно…       — Утопили, наверное, — невесело усмехается Дима, — как и мой.       На мгновение Тёму прошивает липким, скользким страхом, который тут же развеивает Рома — добродушно улыбается и лезет в карман куртки.       — Да не суетись ты так, Тёмыч, держи, конечно. Телефон твой восстановят, не переживай так, его уже отвезли к нашим…       Артём его уже не слышит.       — Я отойду на минутку…       Руки мелко дрожат, пальцы отказываются слушаться, и набрать нужные цифры на клавиатуре получается не сразу. Номер Артём знает наизусть, и назвать сможет, даже если его разбудить посреди ночи. Можно, конечно, открыть список контактов, но до этого надо ещё додуматься. У Артёма не получается.       — Да, Ром?..       Голос нарочито бодрый, как будто его обладатель отчаянно делает вид, что всё в порядке. Артём эту интонацию сразу распознаёт.       Усталость. Истощённость. Нервное перенапряжение.       — Толь, это я. Телефона у меня пока нет, я звоню сказать, что я жив, здоров, на мне ни царапины, скоро буду дома.       «Ни царапины», — это он, конечно, преувеличил. Содранные об лёд костяшки слегка саднят, и, кажется, на боку и на плечах прибавилась пара тройка синяков. Но сейчас это совершенно не важно.       Артём говорит быстро, практически на одном дыхании, чтобы Толя не успел опомниться и накрутить себя ещё больше. Всё закончилось хорошо — это главное. Будет ещё время поделиться всеми подробностями.       Тишина, оглушающая, бьющая по ушам, длится секунд десять. Артём тоже молчит — нервно прислушивается к дыханию в трубке.       — Хорошо, — голос ровный, спокойный, и это пугает. У Толи такая интонация сигнализирует о практически последней стадии нервного напряжения. — Скажи Батракову, что его жену мы нашли, её везут к нам для дачи показаний.       Короткие гудки. Тёма вздыхает, продолжая крепко сжимать телефон в руке.       Конечно, по телефону Толя не будет высказывать всё, что у него на уме. Тем более, звонит Артём с рабочего телефона на рабочий, и выяснять отношения в такой обстановке — последнее дело.       Но волнение Тёму так и не покидает. И за себя волнение, и за Толю.       Срочно нужно домой.

***

      Как ни странно, первым, что встречает их полупьяную компанию в офисе ФЭС, оказывается отнюдь не Галина Николаевна, а громкий возглас, доносящийся откуда-то из области переговорной.       — Ну вот видишь? А я говорила — все целы!       «Алиса», — узнаёт Артём.       Что ей отвечает Толя, он уже не слышит, но, судя по интонации, что-то язвительное. И тут же появляется в коридоре, но не один — в компании худой светловолосой женщины, завёрнутой в тёплый шерстяной плед.       — О, Толь, это… — Артём широко улыбается, — это Дима. Мой одногруппник.       — Очень приятно, — сдержанно кивает Толя. — А это Нина — жена Димы. И зачем-то добавляет:       — Меняемся?       Алиса, вышедшая из переговорной поглазеть на происходящее вслед за Толей, издаёт нервный смешок себе в кулак. Артёму почему-то тоже смешно становится. Будто его поместили на время в какую-то трагикомедию с элементами постиронии.       Хотя, объективно, что смешного в похищении и покушении на убийство?       Впрочем, обдумать происходящее, в том числе и свои эмоции, Артём толком не успевает — оказывается крепко схваченным за плечи. Толя быстро тащит его куда-то по бесконечным коридорам, даже слишком быстро — Артём еле успевает переставлять ноги, — и останавливается только в каком-то слабо освещённом закутке. Тёма знает, почему — в этой части их офиса практически нет камер, а конкретно этот угол не просматривается вообще.       Толя резко прислоняет его к стене, берёт лицо в ладони, осматривает. Нервно ощупывает плечи, руки, даже талию, и тяжело вздыхает, когда замечает ссадины на тыльной стороне ладоней.       — Всё хорошо, — слабо улыбается Тёма.       Это, кажется, добивает Толю ещё сильнее. Он медленно сползает по стене на пол, упирается руками в колени и хватается за голову, с трудом пропуская пальцы сквозь пропитанные гелем волосы, сжимая их с такой силой, что сам от боли морщится, и вены на тыльных сторонах ладоней выступают ещё сильнее.       Тёма практически падает рядом с ним. Осторожно, насколько это возможно, отнимает Толины руки от головы, сжимая его ладони в своих.       — Ну не надо, ну…       — Смешно тебе, да?       Толя резко поднимает голову. Бледно-синий, с почти чёрными синяками под глазами, впалыми щеками и трещинами в уголках губ, то ли от нервов, то ли от недостатка витаминов. В тусклом свете одной единственной лампы на потолке напоминает вампира. Тёма на мгновение теряется.       — Нет, почему…       — «Я так переживаю, когда коллеги рискуют собой, так переживаю, но на меня это не распространяется, мне можно творить что угодно, я же о великий Артём Тукаев, у меня девять жизней!» — передразнивает Толя.       — О чём ты? Всё же хорошо!..       Тёма его искренне не понимает. Видимо, мозг глючит настолько сильно, что все переживания кажутся невероятно абсурдными. Ну что с ним могло такого случиться! Сидит же перед Толей — живой, здоровый, невредимый.       И, кажется, последнюю фразу он всё-таки озвучивает вслух. Потому что Толя сначала отталкивает его спиной в стену, а потом так же неожиданно обнимает за талию, крепко прижимаясь щекой к груди.       Его колотит. Или это самого Тёму колотит — разобрать сложно. Артём с такой же силой стискивает парнишку в объятиях, круговыми движениями растирая худую спину.       — Ты живой… Господи, ты живой…       — Конечно, живой, — нервно усмехается Тёма, за что снова получает несильный удар в плечо.       — Дурак! Ну какой же ты дурак!.. Да я работать нормально не мог весь день! Да я… — голос Толин будто надламывается, и он снова со всей силы бьётся о Тёму головой.       Хотел о стену. Но Тёма вовремя подставляет своё плечо.       Вероятно, Толя и вправду излишне драматизирует. Вот только кому от этого легче?       Точно не Артёму, изо всех сил пытающемуся его хотя бы как-то привести в чувство и удержать, чтобы в этом тяжёлом эмоциональном порыве себе не навредил. А Толя уже ничего не соображает — колотится в его руках, стучит кулаками по груди.       — Дурак! Дурак… Дурак…       — Ещё какой дурак, — Тёма крепко прижимает его к себе, похлопывает по спине, будто выбивая из лёгких весь страх, возвращая способность дышать. — Дурак. Но твой дурак, правда?       Хоть немного, но помогает — Толя слабо улыбается сквозь слёзы.       — Ты — самый дурацкий дурак на свете, — заявляет, вытирая лицо о Тёмин клетчатый свитер.       — Согласен, — Артём кладёт ладонь Толе на затылок, притягивая его ближе. Целовать этого парня в лоб уже давно превратилось в привычку. — Полегче?       — Ага, — шумно выдыхает Толя прямо ему в шею, и по коже на долю секунды пробегают мурашки. Тёма несильно вздрагивает.       Ему самому, в отличие от Толика, ни на грамм легче не стало. Наоборот — из организма постепенно выветривается весь накопленный за день адреналин, и включается, наконец, здравый смысл.       Невозможно привести в чувство кого-то другого, если сам до сих пор не можешь восстановиться.

***

      Толя грустно вздыхает, целует Тёму в щёку и забирает у него из рук слегка помятую зелёную куртку. К вещам Артёма он всегда относился более трепетно и бережно, нежели к своим, и объяснения этому Артём так и не нашёл — Толина одежда явно дороже. Аккуратно вешает куртку в шкаф, предварительно проверив карманы на наличие содержимого и расправив рукава.       — Голоден? Есть будешь?       — Буду, — кивает Тёма.       Не лучший момент, наверное, чтобы о еде вспоминать, но зачем отмахиваться, если и в самом деле голодный?       Толя подозрительно спокоен внешне. Будто ничего и не произошло. Будто Тёма просто пришёл с работы, а Толя просто устал…       Но когда человек просто устал — он не выглядит так, будто вот-вот ударит тебя током. Не поджимает губы так сильно, что прорисовываются все мышцы на лице.       Синяки под глазами почти чёрные, щёки впалые, губы горячие и сухие. Волосы спутанные от большого количества ненавистного Тёме геля. Глаза красные, немного воспалённые. Он вообще спал?.. Ел?..       — Меня не было меньше суток, — вздыхает Тёма.       — М?       — А ты уже выглядишь, как трёхдневный труп.       Толя невесело усмехается.       — Прямо-таки трёхдневный?       Артём не может сдержаться и закатывает глаза. Предыдущие полчаса прошли в окружении любителей потравить анекдоты про судебных медиков, и ладно, Рома — этому лишь бы поржать, но Дима, являющийся представителем сией прекрасной профессии? Он должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему!       Впрочем, закатывает глаза Артём только для вида, дабы не портить свою репутацию «душнилы».       Толя ставит перед ним на стол тарелку с сэндвичами и стакан виноградного сока.       Прозрачное стекло приятно холодит кожу. Сок на вкус как безалкогольное вино — видимо, пакет уже несколько дней стоит открытым. Но Артёма это более чем устраивает — так даже лучше.       Запястье прошивает тянущая боль. Сильные пальцы крепко сжимают стакан, не допуская никакой возможности расслабить мышцы. Кисть руки мелко дрожит, и капли сока проливаются на скатерть.       — Твою мать, — вздыхает Толя, и Тёма невесело усмехается — хотел сказать абсолютно тоже самое. — Не смешно. Сколько ты выпил?       Голос, как ногтем по стеклу провести. Спокойный, но звенящий. Вот-вот грозит разбиться и больно проткнуть кожу осколками.       — Пробирку, — слабо улыбается Тёма. Он же не виноват, что в морге Затеевска не нашлось ни стаканов, ни рюмочек, ни даже кружек.       — А точнее?       — Глоток.       Толя громко вздыхает.       — Тебе нельзя пить.       Толя прав. Нельзя.       Но и не выпить Артём не мог.       Он был как никогда благодарен своей привычке скрывать сильные душевные переживания за шутками, болтовнёй и улыбкой, которую Толя называет болезненной. Получилось хоть немного отвлечься, поболтать с Димой, по годам студенческим поностальгировать. Теперь же действие импровизированного обезболивающего отступает, «заморозка» оттаивает, и волны тревожной боли накрывают с новой силой, будто о камень, в который на время превратилось сердце.       Вода — стихия. Намного сильнее камня оказывается, с каждым ударом откалывает один кусок за другим.       И неизвестно, что страшнее — что сердце и правда окаменело, или что скоро от него совсем ничего не останется.       Организм уже даёт сбой. Кисти рук мелко подрагивают, пальцы перестают слушаться, и в висках нарастает противная пульсация.       Тёма ненавидит это состояние — всё валится из рук, ноги не держат, чувство абсолютной беспомощности разъедает и без того воспалённый мозг. Лучшим решением было бы выпить таблетку и лечь, просто проспать весь готовящийся его организму ужасный период.       Но спать нельзя. Побыть с близким человеком сейчас гораздо важнее. И гораздо целебные любых таблеток.       Толя мягко обхватывает его запястье, заставляя разжать пальцы, ставит стакан на стол. Плевать на пятна на скатерти, отстирают. Не это сейчас самое важное.       Тонкие длинные пальцы бережно массируют кисть руки, разминая каждую мышцу.       — Больно? — спрашивает тихо.       Тёма кивает. А что скрывать, если и в самом деле больно. Тремор никуда не делся, и видимо, не собирается ближайшие полдня так точно, но от того, что ситуацию под контроль берёт Толя, становится легче. Руки у него прохладные, мягкие, за исключением мозолей на ладони, от частых занятий на турнике, но это ни в коем случае не портит общей картины.       Именно что картины. Толины руки можно в музее показывать, под строжайшей охраной держать. А он, Артём, простой военный врач, каждый день на это искусство может смотреть. Даже касаться может.       Привилегированный.       — Голова болит?       — Болит.       — Таблетки и спать.

***

      Тёма частенько слышал, как их общие друзья и коллеги Толю называют ребёнком. Звучало забавно, да и сам Толик был не сильно против, особенно когда корчил милые рожицы и выпрашивал свежеиспечённое заботливой Валей печенье. Но как же Артёму иногда хочется, безумно хочется, чтобы все, кто в Толе не уверен, увидели его вот таким. Способным взять контроль в свои руки, даже если сам на части разваливается.       Сейчас Тёма абсолютно беспомощен. Он целый день провёл под прицелом карабина, катался по снегу, пытаясь привести в чувство обезумевшего от горя мужика. Себя целый день сдерживал — давно бы напал да и выбил у него оружие, вот только дети-мажоры останавливали. Застрелил бы.       Только новых смертей на его совести и не хватает…       В висках стреляет резкой болью, отступает на время и стреляет снова. Кисти рук всё ещё подрагивают. Саднят костяшки пальцев — опухшие, покрасневшие, где-то даже содрана кожа.       Об лёд содрана. Не о кромку зубов захватчика, хотя он был готов проехаться по его челюсти кулаком.       Он был готов его задушить. Он почти это сделал. — Тём? Ты чего?       Тёма срывается. Весь вечер сдерживаться пытался, чтобы Толю в душевном порыве поцелуями не задушить, а тут система контроля над собственными эмоциями даёт сбой, и он разворачивает Толю к себе, впивается в чужие мягкие, хоть и сильно искусанные, губы, забывая, что у самого сильно обветрились. Тонкая кожа лопается, обнажая ярко-красное нутро, выпуская наружу горячую кровь. Тёма вздрагивает, негромко шипит от боли и отстраняется, прижимая руку ко рту.       — Я… Сделал тебе больно? — Толя обеспокоенно сжимает его плечи, вглядывается в лицо, стараясь поймать взгляд, по выражению глаз понять, что случилось.       — Всё хорошо, — Тёма вытирает рот рукой, смотрит на кровавые разводы на пальцах. — Губа лопнула.       — Ещё бы она не лопнула, — бурчит Толя и уходит на кухню, продолжая вещать оттуда. — Целый день мы на холоде шатаемся, завтракаем мы губами, обедаем губами, ужинаем тоже… Действительно, чего это она, всё же хорошо?       Тёма не может не улыбнуться. Саркастичный, надувший щёки Толик и вправду выглядит забавно.       Он возвращается со светлым тюбиком в руках — выудил мазь откуда-то из аптечки.       Способность здраво соображать отключается всё сильнее. Сейчас Тёма воспринимает мир на уровне примитивных тактильных ощущений. Мазь жгучая, кожа на Толиных подушечках пальцев мягкая и нежная. Боль в запястьях тянущая, сковывающая движения, будто крепкие стальные наручники. Боль в левой стороне головы — острая, стреляющая, насквозь сверлящая. Одеяло мягкое, прохладное, но под ним тепло. Толя тоже тёплый и мягкий. На него можно лечь и потереться головой о плечо.       Толя отводит Артёма в спальню, помогает переодеться, укладывает на кровать. Ставит на тумбочку стакан воды, блистер от обезболивающего и даже заправленный шприц — на всякий случай. Мигрень — штука страшная, и лучше перестраховаться.       Толя молчит, но его настроение, состояние — всё, что у него на душе творится, отлично читается в его жестах.       «Я волнуюсь за тебя. Я помогу тебе».       Он и правда помогает. Засыпать под мягкие поцелуи за ухом довольно приятно. На время отступает головная боль, уступая место какому-то белому шуму в ушах. Толя обнимает Тёму со спины, осторожно ощупывая ладонью область сердца. Знает, где болит.       Сон — хорошее лекарство от боли, но не от тревоги. Мысли в голове проносятся с бешеной скоростью, бьют по черепной коробке (спасибо препаратам — не так сильно). Глаза закрыты, но воспалённому от переживаний мозгу зрение и не требуется — сам рисует нужные образы. Морг с обшарпанными стенами. Мерзкий запах тоннеля в канализации. Гололёд на дороге. Тёплый дом и неприятная потливость — то ли от переживаний, то ли от того, что слишком жарко в трёх слоях одежды в помещении.       Блик на лезвии топора. Гематомы от сильного сдавливания пальцами на чужой коже.       Толя, отчаянно пытающийся купировать тяжёлый приступ аж несколькими дозами аэрозоля.       «Ты опасен. Ты приносишь людям горе. Ты смерть», — отпечатывается красным шрифтом прямо в сознании.       Будто клеймо поставили.