Я злой человек

      Тёма открывает глаза.       Ничего не изменилось. В голове - те же мысли, та же боль. Будто и не засыпал вовсе.       Разве что в сознании хоть немного, но проясняется, и мозг медленно прокручивает, как старую киноплёнку, события вчерашнего дня.       Он поехал спасать Диму. А потом ещё куда-то поехал. А потом выбил топор из рук обезумевшего от горя отца и расцарапал руки о лёд.       А потом, кажется, выпил.       Артём злится. На себя злится. Взрослый же человек, знает же, что ему категорически пить нельзя. О последствиях знает. И всё равно выпил, причём не лёгкое шампанское или сухое гранатовое вино. Крепкой водки выпил.       "Вот и расплачивайся теперь"...       Тёма тянется к телефону на тумбочке, смотрит время, еле слышно вздыхает и переворачивается на другой бок, оказываясь со спящим Толей лицом к лицу.       Вот уж кто точно не должен за его грехи страдать, так это Толя...       Тёма протягивает руку и почти невесомо дотрагивается до его щеки. Тыльной стороной ладони гладит бледную кожу, заправляет за ухо выбившуюся прядь. Сколькими бы слоями геля Толя не пытался придать себе солидный и серьёзный облик, послушнее от этого его рыжеватые кудри точно не становились. Но тем лучше - не идёт ему быть зализанным.       Спит Толя немного беспокойно, нахмурившись и сжимая кусок одеяла в руках. Тёма осторожно проводит большим пальцем ему по лбу, надеясь разгладить морщинку между бровями, коротко целует.       Будить парнишку не хочется, и Тёма убирает руку от его лица. Пусть спит. И так натерпелся.       И ведь от кого? От Артёма? От человека, который должен быть Толиным безопасным местом, тихой гаванью, а не ещё одной причиной для стресса?       Да. От того самого Артёма, который своими чуть не задушил человека.       Который с таким удовольствием вывернул мажору в белой жилетке руку, злобно оскалил зубы, услышав болезненный и возмущённый возглас.       Нет, нет, Артём не психопат. Он прекрасно себя контролирует. Просто мужик-военный хотел отрубить голову девочке... А мажор оказался убийцей...       Ты сам-то в это веришь?       Тёме хочется верить. И он честно пытается убедить самого себя в том, что всё сделал правильно. Ну он же задержал преступника! Он же раскрыл убийство с помощью карандашного грифеля и детали от мобильного телефона!       Оправдывайся.       Артём жмурится с такой силой, что перед глазами начинают мелькать чёрно-белые пятна. Кажется, окончательно просыпается ржавое, сверлящее ощущение в висках, то самое, от которой даже довольно стойкий Тёма способен только лежать, не шевелясь, и тихо стонать, вспоминая все возможные молитвы о помощи. К головной боли присоединяется боль в области сердца - неизменный спутник всех панических атак.       Только не это... Господи, пожалуйста, только не это...       Тёма поднимается с кровати, прикусив губу, чтобы заглушить подступающие к горлу всхлипы. На негнущихся ногах добирается до гостиной, оттуда - прямиком на балкон.       Холод должен помочь. Холод обязательно должен помочь.       Не помогает.       Страх ледяными когтями впивается куда-то под сердцем, будто вспрыскивая в кровь смертельный яд, от которого учащается пульс, так, что аж в висках стучит, добавляя силы головной боли. Кислорода резко перестаёт хватать.       Каждый раз, когда это состояние отпускает, кажется, что всё позади. Что к следующему такому приступу внутренней боли, когда бы он не настиг, ты точно готов.       Чудовищная ошибка.       Организм имеет потрясающую способность забывать пережитый стресс, и вспомнить, каково это, ты сможешь, только если испытаешь это снова. И поэтому, если тебя застигает врасплох сильнейшая паническая атака, ты напрочь забываешь все известные тебе техники самопомощи.       Даже самые опытные пловцы, попав в шторм, теряются и тонут. Страх выбивает все приобретённые навыки из головы, заставляя чувствовать себя беспомощным и слабым.       Артём - именно такой пловец, вот только бушующий шторм у него в душе. Вода больно бьётся о камни, омывая израненную душу обжигающей солёной влагой, заливает рот, глаза, лишая возможности видеть. От недостатка кислорода жжёт лёгкие.       Артём чувствует себя в предсмертной агонии.       Перед глазами мелькают белые вспышки, а на губах ощущается странный солёный привкус. Он хватается рукой где-то в области грудной клетки, надеясь окончательно не потерять связь с реальностью.       Боль. Вот что помогает привести себя в чувство.       Бледные пальцы уже привычным, хоть и позабытым уже около двух лет жестом вцепляются в запястье, глубоко вдавливая ногти в нежную кожу. Глубоко не получается - слишком коротко подстрижены. Но свою порцию отрезвляющей боли Артём получает.       Единственная чувствительность, которая сохраняется - это тактильная и обонятельная. Рецепторы работают в полную силу, пытаясь компенсировать утраченную способность видеть и слышать. В ушах всё ещё звенит, и все окружающие его звуки будто приглушены бетонной плитой. Понять, что происходит вокруг, становится выше сил.       Возможно, именно поэтому Артём так резко вздрагивает, почувствовав, как шеи касается что-то прохладное. Кожа нежная, место крайне чувствительное, и хоть немного, но он приходит в себя.       И оказывается крепко прижатым к чему-то мягкому. В нос ударяет знакомый запах, и страх медленно, но верно начинает отпускать, покидая измученный организм.       Будто бы его, тонущего, наконец вытянули на берег. И, получив долгожданный глоток воздуха, он хватается за всё, за что только может, лишь бы снова не затянуло на глубину.       За Толю.       Тёма жмурится и крепче сжимает хлопковую ткань Толиной футболки бледными пальцами.       - Сейчас... Сейчас пройдёт... - только и может выдавить. Не хочется парнишке свои страхи передавать. Ему Тёма уж точно утонуть не позволит, даже в таком состоянии.       Носа касается сухая жестковая салфетка.       - У тебя кровь...       Артём пытается перехватить салфетку, но вместо этого накрывает своей рукой Толину, прижимающую её к носу. Поднимает голову, хотя при кровотечениях нежелательно, и встречается с Толей взглядом.       Толя встревоженно берёт его лицо в ладони, пристально смотрит в глаза, будто там могут быть ответы на интересующие его вопросы.       - Ты как? Как себя чувствуешь?..       Тёма делает глубокий вдох, будто на пробу, проверяя свою способность нормально дышать.       - Как будто я чуть не утонул.       Не врёт.

***

      Иногда спасти человека становится уже невозможно, если вовремя не подоспеют спасатели.       Тёма чуть не утонул. Толя - его спасатель.       Вот только спасатели - точно такие же живые люди, из крови и плоти. Им тоже может быть больно. И, как настоящие герои, они тянут на себе и свою боль, и чужую.       Артёму это чувство прекрасно знакомо. Он - врач.       И ему было бы так же больно, как и Толе сейчас, если бы он увидел свежие следы самоповреждения на запястье близкого человека. Даже если это просто небольшие светло-лиловые синяки. И вздохнул бы он точно так же - тяжело и измученно.       - Кровь остановилась?       - Да, всё хорошо... - Тёма шмыгает носом.       Действительно, куда уж лучше. Что вообще может быть лучше панической атаки, закончившейся носовым кровотечением.       Толя как-то устало вздыхает, садится вплотную, приобнимая Тёму за плечи.       - Давно такого не было...       Тёма нервно усмехается. Было, конечно, просто Толе об этом лучше не знать. Нечего волновать его ещё сильнее, тем более, событиями уже прошедшей давности.       Толя упирается лбом Тёме в висок, тычется носом в щёку, коротко дотрагивается до горячей кожи губами. Тёма прикрывает глаза, послушно подставляя ему лицо.       Поцелуи - это приятно.       У Толи очень горячие губы. Несмотря на то, что температура его тела редко превышает стандартные тридцать шесть и шесть, даже наоборот - обычно ещё ниже, и сам Толя постоянно мёрзнет. Губы всегда горячие. Как будто в них сосредоточено всё находящееся в теле тепло.       Возможно, поэтому Артёма всегда так ведёт от его поцелуев, будь то дежурное касание щеки губами или медленный, тягучий, придающий им обоим сил.       Толю хочется кожей чувствовать. Раздеться и прижаться вплотную, чтобы соприкасаться как можно большей поверхностью тела. И какое-то время отключить все рецепторы, кроме тактильных.       Просто забыться. Почувствовать себя в безопасности хотя бы на пару минут.       Тёма забирается Толе под футболку, ладонью оглаживает нежную кожу. Чувствует быструю стайку мурашек, видимо, от неожиданности, но уже через мгновение Толя расслабляется.       Доверяет.       А зря.       Тёма крепко зажмуривает глаза, слегка трясёт головой, надеясь прогнать назойливый внутренний голос. Обычно долгая рефлексия действий, эмоций помогает, но сейчас Артём чувствует себя отравленным. Яд, полностью подчинив себе нервную систему, добрался до мозга, залезая прямо в самые тёмные уголки и вытаскивая наружу самые нехорошие мысли.       Ты сделаешь ему больно.       Нет... Нет, нет! На такое Артём точно не способен. Да он скорее себя убьёт, нежели...       Ты можешь ему навредить. Глупо отрицать очевидное.       Артём успевает резко выдернуть руки из-под Толиной футболки до того, как запястья снова насквозь прошивает острая жгучая боль.       - Ты чего? Тём?..       Да если бы он сам знал, чего. Или мог хотя бы внятно сформулировать свои мысли...       Ледяное чувство страха, по ощущениям напоминающее колючую проволоку, возвращается. Сердце снова заходится бешеным ритмом, и каждый удар его о грудную клетку отзывается болезненным уколом.       Браво. Второй раз за десять минут.       Тёма жмурится ещё сильнее, хватаясь за область сердца. Отчаянно пытается восстановить дыхание, но получается плохо. Лёгкие тоже будто отравлены.       - Отпустите... - шепчет одними губами, до синяков сжимая пальцами то место, где жжёт сильнее всего.       Сейчас уже всё равно на то, что происходит вокруг, и даже на мерзкий ядовитый внутренний голос. Организм мобилизует все силы на то, чтобы избавиться от угрозы.       Которой не существует. Либо сам Артём угрозой и является.       В этот раз он приходит в себя намного быстрее. Просто потому что Толя рядом. Толя, который накрывает его ладонь своей, берёт его за руку, утыкается носом в горячую пульсирующую венку на виске, и прямо в ухо, касаясь его губами, шепчет:       - Дыши. Я здесь.       И это простое "я здесь" окончательно вырывает Артёма из пучины колючего страха, смешанного с ненавистью к себе, заставляет, наконец, собраться и взять себя в руки.       Тёма глубоко вдыхает - на пробу, проверяя, не отзывается ли вдох режущей болью в грудной клетке. Выдыхает с облегчением.       - Ты больше не будешь пить, - уверенно заявляет Толя, всё так же, в самое ухо. - Ни капли. Никогда в жизни.       Наивный. Думает, в алкоголе дело.       И, видимо, Тёма говорит это вслух, невесело усмехаясь, потому что через мгновение Толя слегка отстраняется.       - А в чём тогда?       - Я... - Тёма зажёвывает нижнюю губу, прокусывает старые трещины. Кожу на ещё не заживших ранках сдирает.       Хочет сказать что-то важное, но никак не может собраться с мыслями.       - Если я причиню тебе боль, я никогда себе этого не прощу.       Толя непонимающе поднимает брови.       - А... Почему ты должен причинить мне боль?       - Потому что я на это способен.       Тёма не медлит с ответом. Довольно просто эта установка обосновалась у него в голове, и ему даже не требуется время на раздумье.       - Я тоже, - пожимает плечами Толя. - И что?       Тёма чувствует, что горит. Горит откуда-то изнутри, будто вся кровь в теле резко устремляется в голову.       Ну как же Толя не понимает? Артём способен причинить вред человеку. Он едва не убил человека, остановили только остатки здравого смысла и испуганная девушка.       Но он схватился за топор. Он бы готов.       Кто теперь даст гарантию, что в следующий раз самоконтроль не даст сбой?       - Тём?..       Обеспокоенный голос Толи и рука, сжимающая плечо, приводят в чувство, заставляя вынырнуть из пучины собственных воспоминаний.       - Тём, ты чего застыл?..       Артём вздыхает.       Толя не тот человек, от которого можно легко откреститься, это он уже давно осознал. Толю "не лезь, всё равно не поймёшь" не устраивает. Толя уже полтора года активно прикладывает все свои усилия, чтобы по-настоящему Артёма понять, и у него действительно получается.       Толя не просто должен - он заслуживает знать правду. Он - самый близкий Артёму человек, и обманывать и недоговаривать Артём не имеет права.       - Сосновский-старший увидел на шприце отпечатки Ларисы и решил, что это она убила его сына.       Слова идут тяжело, через комок в горле. А вот слёзы течь напрочь отказываются - обжигают глаза, но наружу не вытекают.       - Схватил девчонку за волосы и хотел отрубить ей голову.       - Отрубить... Как? - Толя хмурится непонимающе, внимательно смотрит Артёму в глаза.       Обычно он не переносит прямых взглядов, а тут - прямо душу насквозь просвечивает...       Толя всегда говорил, что у него, у Тёмы, взгляд как рентгеновские лучи. Прошивающий, несмотря на любую выстроенную стену.       Неужели у него научился?..       Нет. Толя всегда таким был. Внимательным и настойчивым.       Около двух лет назад этот парнишка принял решение связать свою жизнь с ним, с Артёмом, ни за что не согласился отпускать его от себя. И даже спустя время всё ещё не отказывается от своих слов.       - Топором, как же ещё, - Тёма невесело усмехается и пожимает плечами. - Я, естественно, за ним. Пытался его отговорить, но он уже замахнулся, ну и... - Тёма зажёвывает нижнюю губу, но тут же морщится от горького вкуса мази. - Думать было уже некогда.       - Так ты её спас! - Толя сжимает Тёмины плечи, склоняет голову набок. В его тоне слышатся нотки какой-то гордости за родного человека, тщательно спрятанной за сочувственным участием.       Похвалил бы, но Тёма сильно переживает. Значит, не время.       - Я схватился за топор.       - Логично. И я бы схватился, если бы тот чокнутый угрожал отрубить кому-нибудь голову...       - Нет. Я был готов его убить.       Голос, и без того хриплый, будто тоненькая веточка, надламывается.       Толя пожимает плечами.       - И я, наверное, был бы готов, просто не решился...       - Я хотел этого.       - Ты защищал заложников, Тём.       - Я пытался его задушить.       - Что?       Толя приоткрывает рот, застывая на какие-то доли секунды, словно переваривая услышанное. Жмурится, трясёт головой, даже поднимает руки в защитном жесте.       - Задушить... Как? В смысле?       Артём вздыхает и устало принимает более удобную позу.       - Руками, Толь. Как ещё можно задушить?       - Ну, тебе видней, - Толя нервно усмехается, передёргивает плечами. - Но...       - Дурацкая шутка, - резко отвечает Артём. - Дурацкая и неуместная.       Он упирается локтями в колени, хватается руками за голову. Несильно бьёт себя, чтобы в чувство прийти, но удар приходится на висок, и становится реально больно.       Тем лучше.       Артём никогда не одобрял склонность Толи к самоповреждению, но сейчас понимает его, как никогда. Чувство вины очень тяжело давит на сердце, будто на его плечи взвалили тяжёлый такой походный рюкзак. Но сильнее вины - тревога. Страх. Даже паника. Толя будто не осознаёт всю серьёзность ситуации.       Вместо того, чтобы просто выбить топор из рук убитого горем военного, схватить оставленный им карабин и просто дождаться полиции, Артём предпочёл наброситься на него, повалить на снег и вцепиться мёртвой хваткой ему сначала в шею, потом куда-то в ключицы. Он не знает, зачем. И тогда не знал. Это было каким-то внезапным и очень сильным порывом, и целью было не столько остановить преступника и спасти девушку, сколько банально выплеснуть собственную агрессию, накопленную где-то глубоко-глубоко внутри.       Толя не понимает. Толя по-прежнему уверен, что его партнёр - герой, спасший девушку от смерти. О том, что на самом деле стояло за этой странной дракой (если катание по снегу в принципе можно назвать дракой), он не желает слушать.       Рядом с таким, как Артём, Толя в опасности. А для Тёмы на первом месте стоит задача защитить этого парнишку от всего плохого.       В том числе и от себя самого.       - Шутка дурацкая, согласен, - кивает Толя. - Но если ты таким комментарием надеялся оттолкнуть меня от себя, то знай - у тебя не получится. Как и не получилось два года назад. И даже если ты скажешь, что ты больше меня не любишь, я не поверю.       Нет, до такого опускаться Артём не собирается. Врать человеку, который ему дороже всего на свете - низкий поступок. Но от собственного бессилия ему по-прежнему хочется выть.       Он проводит ладонями по голове, слегка трясёт кистями рук (возвращается жгучая боль в запястьях) и, наконец, поднимает голову, решаясь посмотреть на Толю.       Толя встревожен и обеспокоен, как бы он ни старался это скрыть. Видит, что Артёму плохо, и сам изо всех сил пытается не сломаться.       Будто чувствует, что в данный момент способностей взять на себя эмоциональную ответственность у него гораздо больше, чем у Артёма.       - Ты боишься. Я вижу, что боишься. Вопрос, чего?       Артём тяжело вздыхает.       - Себя.       - Почему?       Толя знает, почему. Если не знает, то догадывается. Но почему-то хочет услышать это именно от Артёма.       - Ты даже не представляешь, на что я способен. Я полез душить Сосновского, потому что я хотел этого. И даже то, что сейчас я очень смутно помню те события, уже говорит о том, что это было состояние аффекта.       Говорить очень тяжело, до раздирающего комка в горле. Но надо.       - Если... - Артём сглатывает, крепко сцепляет руки в замок. - Если я так легко набросился на человека... Где гарантия, что в следующей стрессовой ситуации я не потеряю контроль и не сделаю это снова?       - Тогда рассуждаем логически, - кивает Толя. - Ты пережил тяжёлые военные времена, контузию, ещё что-то. Да у тебя работа связана со стрессом, а работаешь ты явно больше, чем нужно. И что-то я не помню, чтобы ты постоянно срывался на людей и кидался их душить. Даже если тебе хочется, а, поверь мне, уж я-то вижу - иногда тебе действительно хочется.       - Это...       - Нет, не перебивай, я ещё не закончил. Идём дальше. Ты уже два года, если я правильно посчитал, живёшь со мной, а я тот ещё стресс на ножках... - Артём открывает рот, чтобы возразить, но Толя жестом его останавливает. - Говорю же, не перебивай. Иногда ты мне прямо говоришь, что ты на меня злишься. И представь себе, ты ни разу на меня не набросился.       Бессилие снова накрывает. Накрывает и топит, как тяжёлые волны во время шторма, бьёт об острые камни.       - Это другое, Толь, - Артём снова вздыхает. - Ты мне дорог, и я хочу тебя защитить, но я не могу. Это меня и убивает, понимаешь?       Толя резко подскакивает.       - Нет! - взрывается, широким шагом проходит по комнате туда и обратно и приземляется перед Тёмой на пол, садится на корточки, несильно сжимает его колени. - Нет! Ты и так постоянно защищаешь всё, что тебе дорого! Только почему-то от себя самого!       Артём поджимает губы, отворачивается. Он не любит, когда Толя принижает себя, пусть и невольно.       - Встань, пожалуйста.       - Нет. Посмотри на меня.       Мелко трясущихся кистей рук касаются чужие ладони, мягкие, не такие тёплые, как у него самого.       Сопротивляться Тёма не может. Смаргивает выступившие слёзы и смотрит Толе в глаза.       - Ты не хочешь, чтоб я ушёл. Тебе просто больно, и ты зачем-то пытаешься обвинить в этом себя.       Более любящего взгляда трудно себе даже представить.       - И никуда я не уйду, понял? И тебя никуда не пущу.       Толя смотрит прямо в глаза, проникает словами куда-то глубоко внутрь, в самую душу. Будто котёночек, который так хочет внимания от хозяина, получает откупы дорогим кормом и всё равно остаётся сидеть у ног единственного родного ему человека.       - Я же вижу, как тебе больно. А когда больно, зачем отгораживаться? Тебе же самому легче станет, если ты дашь себе время высказаться, выплакаться...       - Я уже высказался, - Тёма нервно усмехается, прикусывает нижнюю губу, мелко вздрагивает от боли. - Легче не стало. Даже наоборот. Ты упрямо отказываешься верить в то, что я потенциально опасен, а я уже не знаю, как тебе это объяснить.       - А зачем? - Толя двигается ещё ближе, практически лицом к лицу. - Зачем ты пытаешься убедить меня уйти, если сам этого не хочешь?       - Потому что я люблю тебя. И не хочу тебе навредить.       Артём грустно улыбается. В голове почему-то появляется уже привычный белый шум - признак скорого приступа мигрени. Но вместо обычно предшествующей этому состоянию настороженности мозг зачем-то подкидывает знакомые строчки из песни любимой исполнительницы.       - Я злой человек, злой человек...       - Ты злой человек, но ты мой человек. Ты - мой человек, Тём. Мой. И если я тебе доверяю, а ты не доверяешь себе, может, хоть мне поверишь...       Тёма застывает, смотрит в одну точку, куда-то сквозь Толю, и чувствует, как глаза его снова постепенно наполняются влагой.       Толя мягко улыбается, поднимается с колен и садится рядом, двигается ближе. Едва касаясь, оглаживает пальцами линию челюсти.       - Ты вот "Мстителей" со мной не смотрел, а зря. Баки Барнса точно с тебя списывали.       Тёма вопросительно хмурится.       - Суперсолдат, которого заставляли убивать, запрограммировав его мозг. Тоже мучался от ночных кошмаров и чувства вины за то, в чём он по сути не виноват. И чтоб его освободить, понадобилось, вроде, какие-то кодовые слова назвать... Не помню...       - И какое же тут может быть кодовое слово? "Вечность"?       Тёма не может не улыбнуться, хоть и слабой, измученной улыбкой. Толя улыбается в ответ, ласково гладит тыльной стороной ладони его щёку.       - Этого Кая не разбудишь словом "вечность". Здесь особый подход нужен, - коротко чмокает Тёму в губы, прижимаясь ближе, и обнимает за талию, трётся головой о плечо, как самый настоящий котёнок.       И Тёма понимает, что и вправду оттаивает. Трясёт головой, прогоняя остатки ненужных мыслей, обнимает Толю в ответ, поглаживает его спину, вырисовывая никому, даже ему самому неведомые узоры.       - Ты всё время боишься, что сделаешь мне больно, что разрушишь... - Толя отстраняется, берёт его лицо в ладони. - Если бы ты только знал, что именно ты научил меня доверять и продолжаешь учить. Именно ты показал мне, что такое здоровые и крепкие отношения. И именно ты - причина, по которой я больше не хочу бросаться в самое пекло и рисковать жизнью даже ради самой справедливой цели. И причина, по которой я сейчас несу эту романтическую замудрённую чушь - тоже ты.       - Я злой человек, но я твой человек... - повторяет еле слышно, шёпотом, прямо Толе в губы, прежде чем коротко коснуться их своими.       - Сказал "А", говори "Ртём", - улыбается Толя.       - Чего?       - Целуй уже.       И Тёма целует. Прикрывает глаза и мягко накрывает Толины губы своими, широкую горячую ладонь кладёт ему на щёку, оглаживая синяки под глазами большим пальцем. Притягивает ближе, целует ещё напористей.       А Толя охотно отвечает, приоткрыв рот и позволяя чужим губам делать с ним всё, что угодно, Тёму за талию обнимает.       Тёма чувствует горьковатый привкус бальзама, смешанного с солоноватой кровью. Так и не затянулись мелкие трещинки.       Плевать.       Главное, чтобы затянулись трещины на сердце.       Каменные осколки просто так не склеишь. Работа нужна тонкая, кропотливая.       И поцелуй любимого человека - лучшее лекарство.       Толя часто говорит, что у Артёма есть способность исцелять, но знает ли этот чудесный мальчик, что и сам обладает таким даром?       Острый серый камень постепенно становится гладким, ровным, приятно-бархатным на ощупь. Сквозь ещё не затянувшиеся трещины прорастают тоненькие стебельки цветов...       И всё это - Толя. Его суховатые, обкусанные губы и мягкая ладонь, оглаживающая скулу, щёку, линию челюсти. Его присутствие рядом даже тогда, когда Артём всей душой умоляет его уйти.

- Я острый, и об меня можно больно удариться...

- Мне всё равно. Я куплю самые красивые пластыри и мазь от синяков.

- Я ядовитый, и я могу ужалить...

- Я буду каждый день принимать противоядие. Я готов.

- Тебе же самому плохо... Тогда зачем это всё?.. Зачем себя отравлять?..

- Мне и без тебя плохо. Просто с тобой я верю в то, что рано или поздно станет хорошо. А без тебя - не станет...

- Но и со мной не становится...

- Становится. Даже когда я на тебя зол, даже когда мне хочется плакать, я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя живым. Потому что ты рядом.

- Я - камень...

- Ты - крепость.

- Толь, я злой человек...

- Тём, ты мой человек.