Инктоберские драбблы: Ехо

weave — узор, выработка, переплетение нитей в ткани

— Смотрю вот я на тебя который год и не понимаю одного, — самым серьезным тоном произнес я, наблюдая за тем, как Шурф натягивает белоснежную скабу. Я бы даже сказал, облачается в нее — этот глагол подходил к случаю гораздо лучше. Шурф едва заметно приподнял бровь, что в его случае означало примерно «если не расскажешь мне сейчас же, я умру от любопытства прямо здесь». Я мысленно погладил себя по голове: отличный результат, особенно для такой несусветной рани, в которую господин Великий Магистр имеет обыкновение подниматься с постели. Обычно мне удается застать его за этим занятием только в том случае, если я к тому моменту еще не ложился, но сегодня разбуженный хозяином чиффа решил доспать у меня под боком и так настойчиво рыл подкоп под одеяло, что умудрился растормошить и меня. — Только одного? — наконец отозвался Шурф, перехватывая волосы лентой и делая вид, что ему совсем, ну вот нисколечко не интересно, о чем я. — В данное конкретное время суток — только, — кивнул я. — Ты вот могущественный колдун, второе или, возможно, третье лицо в государстве, глава целого Ордена Семилистника, не кот чихнул, так? — Полагаю, твой вопрос заключается не в том, какое именно по счету место я занимаю в иерархии Соединенного Королевства? — кротко поинтересовался он. — Это слишком дискуссионная тема, ее мы обсудим в другой раз, — я решительно помотал головой. — Так вот скажи мне, о великий бури… кхм… о великий чародей, какого драного вурдалака ты никак не заколдуешь свою форменную мантию, чтобы этот грешный кант не натирал тебе шею? Шурф как раз закончил застегивать драгоценную булавку, скреплявшую ворот, и расправил складки ткани. — Потому что, — начал он ласковым тоном, который обычно приберегал для проштрафившихся Старших Магистров и Друппи, — если кант станет совершенно гладким, он перестанет выполнять свою основную задачу. — А именно? — Ты же знаешь, что в узоре плетения заключена защитная магия, — терпеливо пояснил Шурф. — Необходимое условие для ее действия — соприкосновение нитей с кожей. Кант задерживает на себе мельчайшие частички эпителия и крови, они служат своего рода якорем для заклятия. Без этого узор останется просто декоративным элементом. Я потер переносицу и попытался осмыслить его слова. — То есть ты хочешь сказать, что твоя гордая шея служит безопасности Ордена в качестве донорского объекта? — Совершенно верно, — он подошел ближе и остановился рядом, так что мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — И ради этого ты ходишь с вечной ссадиной под воротником? — Это не ссадина, — возразил он, — а рабочий инструмент. — Шурф, — проникновенно начал я, — Скажи честно, тебе в самом деле не приходило в голову придумать что-то менее… мазохистское? Я где-то слышал, что пытки запрещены Кодексом Хрембера. Кодекс, конечно, уже отменили, но вряд ли только ради того, чтобы вернуть в дело полезную и приятную практику истязания ближних своих. Он задумчиво поправил ленту в волосах, словно прикидывал, не выдать ли лекцию. Прямо сейчас, спозаранку. Я даже успел представить ее в виде автореферата, отпечатанного на плохонькой серой бумаге, с пляшущими от дурно настроенного станка буквами. Что-нибудь вроде «О роли тактильного дискомфорта в обеспечении стабильности заклятий на материально-тесктильной основе», или даже «Эволюция структурно-защитных функций охранных заклятий в контексте традиции ритуального ткачества Хонхоны». Бррр. — Возможно, ты прав, — наконец отозвался он. — Иногда привычный порядок действий не анализируешь. Им просто следуешь. — Ты — и не анализируешь? — я округлил глаза в притворном ужасе и добился своего: он наконец усмехнулся и кивнул. — Хорошо, обещаю, что подумаю об этом. — Скоро? — тут же потребовал я. — Скоро, — серьезно кивнул он. А потом вдруг ласково взъерошил мне волосы. — Хорошего утра, Макс. Он уже вышел из комнаты, а я сидел еще несколько минут, смакуя привычное радостное тепло где-то под ребрами. Потом наконец махнул рукой и завалился обратно на подушку. Чиффа устроился у меня в ногах, из распахнутого окна тянуло предвестием дневного летнего зноя, и впереди было несколько часов безмятежного, как я надеялся, сна. Приходилось признать: иногда даже ранние утра бывают чудо как хороши.