Инктоберские драбблы: Ехо

to pierce — пронзать

В первое мгновение я подумал, что ослышался. — Повтори, будь добр? Шурф коротко вздохнул и произнес медленно, раздельно, чуть ли не по слогам: — Я не могу найти свою тетрадь. Я моргнул. Потом еще раз, продолжая сверлить моего друга девственно бессмысленным взором. Не то чтобы это помогало, но позволяло создать видимость хоть какой-то мозговой деятельности. Сэр Шурф Лонли-Локли — совершенство, так уж ему не повезло. Во всяком случае, в некоторых областях человеческого бытия, например, в умении обладать (вещами, знаниями и сердцами особо приближенных людей), ему нет равных. Он больше полувека разгуливает по улицам столицы в белоснежных одеждах, и я ни разу не видел на нем ни пятнышка. Книги в его руках не только не ветшают, а словно бы подтягиваются и без какого-либо магического вмешательства начинают выглядеть лучше. Я лично наблюдал, как в Доме у моста мелкие царапины на креслах для посетителей и следы обуви в коридоре бесследно исчезали просто под его строгим взглядом. И уж разумеется, он никогда ничего не теряет. Ни вещей, ни даже мыслей — если ему не до того, он просто откладывает их на потом в аккуратные ментальные папки или записывает в пресловутые тетради, затем стройными рядами выстраивающиеся на полках у него в кабинете. В общем, если уж он чего-то не нашел, значит, Стержень этого Мира незаметно для меня сменил ось, полярность или что там ему положено менять, чтобы привычное мироустройство перевернулось с ног на голову. — Где ты ее последний раз видел? — наконец спросил я. Даже не стал мычать от шока что-нибудь невразумительное, а воспользовался настоящими человеческими словами. Такой молодец. — На месте, в ящике стола. Я заглянул в упомянутый ящик — с предсказуемым нулевым результатом. За следующие полчаса мы: по очереди испробовали заклятия Призыва, опросили с пристрастием всех шестерых секретарей Великого Магистра, имели короткую, но содержательную беседу с чиффой, который после этого незабываемого опыта смылся из покоев хозяина куда-то на женскую половину Иафаха (я полагал, что как минимум на ближайшую дюжину дней), просмотрели воспоминания одной из книг, у которой был очень удачный обзор на кабинет Шурфа, а потом другой, которую я притащил в спальню (поскольку предположили, что Шурф мог в состоянии помраченного сознания утащить тетрадь из кабинета) еще в начале лета и за неимением прикроватной тумбы торжественно водрузил на подоконник с твердым намерением прочесть ее тем же вечером, но так до сих пор ни разу и не открыл. И все это без толку. Мы увидели, как Лонли-Локли в самом деле опустил эту грешную тетрадку в ящик, задвинул его и… и все. Никакого развития сюжета. По всему выходило, что она должна была до сих пор лежать на месте. — Я начинаю думать, что она просто испарилась, — раздосадованно пробормотал я. — Надоело ей, знаешь, лежать в темном ящике, скучать. Лицо Шурфа, по мере наших поисков приобретавшее выражение, все более напоминавшее мне незабвенного Мастера Пресекающего, вдруг прояснилось. — Макс, — почти торжественно начал он, — ты не мог бы уйти к моей тетради Темным путем? Я с сомнением пожал плечами — если уж Малое заклинание Призыва не сработало, значит, тетрадь была недоступна для магии, — но все же выполнил его просьбу. Закрыл глаза, сосредоточился на недавно просмотренном воспоминании и темной, будто бы в мраморных прожилках, обложке под руками Шурфа — и сделал короткий, но в то же время громадный шаг через тонкую занавесь Хумгата. Вернее, хотел сделать — а вышло, что на несколько бесконечных мгновений завис в Коридоре между Мирами, растерянно размышляя, двигаться дальше или вернуться назад, пока не почуял, что я здесь не один. И тогда наконец одна из сияющих точек прибрала меня — нас — к себе. Голубоватый свет местного солнца заставил меня зажмуриться, и первые несколько секунд я провел вслепую, ориентируясь на иные органы чувств. Постепенно я различил негромкий плеск воды, жужжание каких-то насекомых, запах дыма, ароматных трав и — я поморщился — сбивающее с ног амбре очень давно немытого тела. Открыв наконец слезящиеся глаза, я обнаружил перед собой худого, долгокостного, чрезвычайно загорелого человека в живописном рубище, подпоясанном гирляндой разноцветных флажков, будто бы стащенной с детского праздника. У его ног, совсем близко к воде мутной речушки, дотлевал костер, в который явно недавно подбросили охапку какой-то травы — и, если судить по тому, как нехорошо у меня начала тяжелеть голова, дым был нужен не только ради того, чтобы отвадить местную разновидность комаров. Шурф, нагнавший меня в Хумгате и теперь стоявший рядом, очень аккуратно вытащил у незнакомца из пальцев свою тетрадь. Тот потрясенно пялился на нас, распахнув рот с редкими зубами. — Как эта вещь оказалась у вас? — строго поинтересовался Лонли-Локли, бережно обтерев обложку невесть откуда взятой салфеткой и пряча тетрадь даже не в пригоршню, а прямо за пазуху, под мантию. Для сохранности, надо думать. На месте его собеседника я бы тут же признался во всех своих злодеяниях, вспомнив даже давно похороненную в недрах памяти коварную кражу игрушечной машинки у собрата по песочнице в возрасте двух с половиной лет. Но встреченный нами оборванец был то ли более крепок духом, то ли в достаточной степени накачан местными психотропными дымами, чтобы не поддаться специфическому обаянию моего друга. Он издал вопль, напоминавший нечто среднее между криком нетрезвого поэта в новолуние и приветственным клекотом соскучившейся Скрюух, и экстатически заулыбался. — Я — пронзающий миры! — самодовольно заявил он, потрясая загорелой до черноты рукой почему-то у меня перед лицом. Затем попытался продемонстрировать свою конечность и Шурфу, но тот остановил его коротким жестом. Я лишь завистливо вздохнул. Всегда поражался его фантастическому умению ладить с людьми. — Каким образом? — все тем же серьезным тоном спросил Лонли-Локли. Незнакомец довольно осклабился, а затем с самым загадочным видом сделал шаг к Шурфу, будто намереваясь поведать ему страшную тайну. Я невольно отодвинулся, пытаясь глотнуть чистого воздуха. — Сначала были видения, — сообщил оборванец таинственным полушепотом. — Потом не сны, а окна! Между. Там течет свет, и можно просунуть руку — если не боишься. Я сначала достал еду, потом книгу… и теперь вас. Смотри! Он с гордостью хлопнул себя по поясу — и я только теперь разглядел, что тот целиком состоит не из ткани, а из пестрых обломков всего чего только можно: игрушек, пластиковых пакетов, зеркал, вешалок, открыток, перьев, канцелярских линеек, кусочков засахаренных фрутов и еще вурдалаки знают чего, — насаженных на веревку. У левой ноги незнакомца, постукивая его по бедру при каждом движении, болтался кухонный половник. — Это все из разных мест. Иногда приходит само, иногда приходится тянуть, — деловито пояснил он. А затем он вдруг наклонился к реке и сунул руку в мутную воду. И прежде, чем я успел поинтересоваться, зачем он это делает, извлек ее обратно — совершенно сухую. В пальцах он сжимал шляпу. В первый миг я похолодел, но потом все же разглядел, что предъявленный нам предмет гардероба принадлежал не нашему симпатичному величеству Гуригу Восьмому, а какому-то другому бедолаге, и выдохнул с облегчением. — Сухая! — с гордостью прокомментировал оборванец. — Исключительно занимательно, — бесстрастно прокомментировал Шурф. И посмотрел на меня: — Макс, тебе хочется для чего-то здесь задержаться или мы можем уже идти? Я фыркнул: можно подумать, именно я заводил разговоры с местными жителями. Впрочем, Шурф был прав: вернуть нас обратно домой было именно моей обязанностью. Так что я ухватил его за руку, закрыл глаза и сделал шаг. Обратный путь занял едва ли секунду, я даже не успел подумать, что не хочу снова зависать в Хумгате, как почувствовал, что мои ноги стоят на кеттарийском ковре кабинета Великого Магистра. Шурф уже извлек свою драгоценную тетрадь на свет и теперь придирчиво осматривал ее со всех сторон. Не найдя, видимо, повода для жалоб, он бережно уложил ее в пресловутый ящик стола и кивнул сам себе. — Шурф, — жалобно позвал я, — скажи мне честно и откровенно: когда я пользуюсь Щелью между Мирами, это выглядит так же? Он задумался, словно всерьез перебирал в памяти все моменты, когда я при нем проделывал этот фокус, затем легкомысленно пожал плечами. — Временами, — отозвался он. — Но у тебя есть одно существенное преимущество. — М-м? — Пахнешь ты гораздо лучше. Что ж, — философски заключил я, — в таком случае мне было совершенно не о чем волноваться.