Когда вернется домой

Чтобы знать, куда ты идёшь, нужно сначала знать, откуда ты пришел.

Инуитская поговорка (вольный перевод)

Лондонская зима настигает Крозье врасплох и почти заставляет скучать по Северу и Террору, который сейчас, наверное, уже был окончательно раздавлен льдом. Мокрый снег наполняет улицы столицы грязным месивом, как сырость наполняет дом Фитцджеймса, несмотря на все старания Филиппса и прислуги. Ещё недавно подававший признаки выздоровления Фитцджеймс, снова проваливается в забытье, лишь иногда прерываемое буйством и ещё реже — прояснившимся сознанием. В эти редкие моменты Крозье уговаривает капитана умыться и поесть, на что тот соглашается как на повинность, уже не споря. Иногда он кричит на Крозье («Вам стоило дать мне умереть, Фрэнсис! Дать мне шанс остаться достойным человеком!»), но затем стыдится сам себя, извиняется и пытается переменить тему. Крозье не говорит этого, но эти недостойные джентльмена и офицера вопли приходятся ему больше по душе, чем пустой взгляд капитана, который он ловит все чаще.

***

— Они хотят отправить нас, — с придыханием говорит Фитцджеймс, оглядываясь по сторонам, словно в комнате кто-то спрятался за мебелью. Только что он швырнул на пол две тарелки с горячей пресной овсяной кашей и перевернул молочник вверх дном. Молоко стекает по столу, и Фитцджеймс наступает в молочную лужу босыми ногами, не замечая этого. — Кто? — в замешательстве говорит Крозье. Он все еще борется с утренней скованностью и чувствует, как череп начинает стискивать мигрень, — Филиппс? Бог с вами, Джеймс… — Адмиралтейство, — шепчет Фитцджеймс, хватая Крозье за руки. Несмотря на относительно высокую температуру в комнате, руки у него, как обычно, холодные. Он стискивает запястья Крозье с удивительной силой. — Да с чего вы это взяли? — глупо говорит Крозье, хотя знает, что сейчас с Фитцджеймсом бесполезно разговаривать здраво. — Они ведь один раз уже сделали это, Фрэнсис, — серьезно говорит Джеймс и снова смотрит по сторонам, все еще сжимая руки Крозье. — Это была преступная халатность, а не покушение, Джеймс, — говорит спокойно Крозье, аккуратно вынимая руки из крепкого зажима пальцев. — Если хотите, я попрошу Джопсона принести что-то из моего дома? — вздыхает Крозье, опуская руку на плечо Джеймса. — Джопсон жив? — глаза Фитцджеймса загораются ненадолго, но через несколько секунд он снова уходит в себя. — И чувствует себя лучше всех нас, Джеймс. Я попрошу его помочь. Фитцджеймс кивает, явно не понимая о какой помощи идёт речь. Крозье укладывает Фитцджеймса в кровать, и тот забывается то ли сном, то ли каким-то жуткими воспоминаниями. Несмотря на ноющую боль в суставах, Крозье вытирает разлившееся по полу молоко, и обессилено садится за стол, измазанный кашей вперемешку с осколками.

***

— Всё высокое общество знает, что вы живете вместе с капитаном Фитцджеймсом. — говорит Джопсон, сохраняя при этом абсолютно нечитаемое и благодушное лицо. Он заехал ненадолго, чтобы известить капитана о его корреспонденции и делах, и теперь оценивающе осматривает гостевую комнату, видимо, подмечая недостатки работы прислуги. — Это одна из самых популярных тем для обсуждения в салонах. — И? — уточняет Крозье. Ему глубоко плевать на мнение высоко общества, но статья за мужеложество карается смертной казнью. — И благодаря вашим покровителям сэру Россу и леди Джейн все приходят к единственному правильному выводу. Джопсон складывает разбросанные по столу письма в аккуратную стопку. — К какому? — с нетерпением спрашивает Крозье. Иногда Джопсон невыносим, но все так же незаменим. — Что капитан Крозье приносит себя в жертву для помощи своему занемогшему товарищу, что является венцом христианской добродетели. — Господи, — морщится Крозье, и Джопсон довольно улыбается. — Но это правда, сэр, — говорит молодой лейтенант. — Не когда это так сформулировано, Томас, — фыркает Крозье. — Кстати, о леди Джейн, — добавляет Джопсон, готовясь уходить, — Вас с капитаном Фитцджеймсом приглашают на Рождественский ужин. — Мы не придем, — не раздумывая отвечает Крозье. — Я напишу леди Джейн. — Конечно, сэр. — отвечает Джопсон, и по его лицу Крозье понимает, что тот уже сообщил об этом прислуге Леди Франклин днем ранее. В сочельник Фитцджеймс приходит в себя и даже распоряжается отпустить всю прислугу и Филиппса на Рождество домой или куда им будет угодно. — У вас есть планы, Фрэнсис? — спрашивает Фитцджеймс, отрывая взгляд от какой-то пасторальной картины, которая все эти месяцы висела на стене, обделенная вниманием. — Это шутка, Джеймс? — спрашивает Крозье, не понимая должен ли он возмутиться или рассмеяться. Джеймс улыбается. — Я не хочу, чтобы рубеж века вы встречали в унылой компании, Фрэнсис. — Тогда вам стоит взбодрится, потому что я никуда не уйду, — отвечает Крозье, замечая, как светлеет лицо Фитцджеймса. Пока Фитцджеймс весьма медленно меняет уже порядком заношенный домашний халат на что-то более праздничное, Крозье вскрывает кухню и кладовку, чувствуя себя почему-то воришкой, вынужденным искать пропитание незаконным путем. Он находит то, что нужно и возвращается в комнату, которую уже подернуло мраком зимнего вечера. Он тайком наблюдает, как Джеймс застегивает темный жилет негнущимися пальцами. Даже натянутый на плотный свитер, жилет висит на нем как на вешалке. Джеймс поднимает на него глаза и смотрит, чуть склонив голову. — Вареный картофель, соленая рыба и вино, — объявляет Крозье, — Тарелок я не нашел, вилок и ножей тоже. Наверное, Филиппс закрыл столовое серебро на ключ в каком-то из шкафов. — Вино? — уточняет Фитцджеймс, знающий о том, что капитан чуть не испустил дух, оставшись без виски чуть больше года назад. — Это вино, Джеймс. Я же не зверь. Фитцджеймс улыбается и кивает. Они расставляют миски с едой и два потертых бокала, видимо, предназначавшихся для прислуги, зажигают лампу. Крозье вгрызается в холодную вареную картошку, не утруждая себя посолить её или счистить тонкую шкурку. Он делал так в детстве, когда большую часть его рациона составлял картофель, как и у почти всех ирландцев. К своему ужасу, вернувшись из ледяного плена в 1849 году, Крозье обнаружил, что потерял от голода от голода не только около сотни сослуживцев военно-морского флота, но и почти четверть своего народа, вымершего так же от голода, но на своей же земле. Крозье замечает, что Фитцджеймс с тоской крутит в руках картофелину, но не ест. Он хочет предложить почистить её, но знает, что дело не в этом. Он разливает вино по бокалам. — Когда я в детстве не хотел каждый день есть картошку, мать рассказывала мне историю о бедняке и картофеле. Джеймс с интересом приподнимает бровь. — Я не знаю такой, — говорит он. Крозье усмехается, отпивая вино. Хоть и слабый, алкоголь разогревает его, вводя в шутливое настроение, что случалось нечасто. Он начинает, говоря поучительным тоном, ровно таким, что принадлежал его матушке: — Иисус пришел в дом к богачу и попросил еды, но богач прогнал его. — Как обычно, — усмехается Фитцджеймс, тоже прикладываясь к бокалу. — Тогда Иисус пришел в дом бедняка и попросил еды. «Но у меня нет ничего, кроме миски картофеля!» — сказал бедняк. Иисус поблагодарил его и разделил с ним скромную трапезу. И когда картошка в миске кончилась, Иисус благословил бедняка и его дом, и миска снова наполнилась картошкой. — Крозье делает многозначительную паузу, строго смотря на Фитцджеймса, — а потом мать говорила: «Так что заткнись и ешь». Джеймс сухо смеется, прерываясь на кашель. — Я уверен, что в Евангелие нет ничего про Иисуса и картошку. Он аккуратно счищает шкурку с картофелины. — Скорее всего она сама выдумала эту историю притчу. Но она всегда работала. Фитджеймс снова слабо смеется и откусывает кусок пресного картофеля. «Всё ещё работает» — думает Крозье и тоже принимается за ужин. Они долго сидят за столом и неспешно едят, пока на столе ничего не остается. На улице вдалеке слышны рождественские хоралы и звон колоколов, извещающий о Рождении Спасителя. Они молча поднимают бокалы, не желая портить момент словами. Когда на Крозье наваливается тяжелая усталость, умноженная вином и плотным воздухом излишне истопленной комнаты, он поднимается из-за стола. Фитцджеймс, то ли клевавший носом, то ли просто о чем-то задумывавшийся, тоже встает. — Спасибо, Фрэнсис, — говорит он, пожимая старшему товарищу руку. — Спасибо вам, Джеймс, — искренне говорит Крозье. Он делает шаг в сторону Фитцджеймса, чтобы предложить помощь, но Джеймс выглядит сосредоточенным и спокойным. Крозье принимает решение не отнимать у Фитцджеймса редкую возможность сохранить достоинство, за которое молодой капитан так держался, несмотря на свое состояние. Фрэнсис кивает, отпуская руку мужчины и готовый отправиться в гостевую комнату, в которой он изредка ночевал, когда его помощь не требовалась. — Останьтесь, Фрэнсис, — просит Фитцджеймс. Крозье с удивлением останавливается. Фитцджеймс почти никогда ничего не просит, даже когда очень нуждается, но сейчас его слова нельзя истолковать иначе. Крозье коротко кивает, стоя в дверях. — Хорошо. Фитцджеймс тоже кивает, но не улыбается, как можно было бы ожидать. Он подходит к кровати и садится на неё, стягивая домашнюю обувь. Он поднимает глаза на Крозье, и тот понимает, что он тоже должен подойти. Фитцджеймс разгибается, делая глубокий вдох. Крозье боится, что весь рождественский ужин сейчас окажется на полу, но мужчина, чуть помедив, принимается методично расстегивать жилет. Фрэнсис подходит, не зная, куда деть руки. Он почти никогда не спит в кровати с Фитцджеймсом, когда тот чувствует себя более-менее хорошо. И конечно, никогда не злоупотребляет этим, хотя близость к Джеймсу не могла порой не отзываться в его теле, хоть и редко, но вполне отчетливо. Фитцджеймс стягивает с себя плотный свитер, оставаясь в одной нижней рубашке, которая едва закрывает его шею и часть груди. Крозье стоит как вкопанный перед ним, пока тот убирает назад волосы и снова поднимает на него глаза. В отблесках света лампы Крозье с удивлением замечает, что скулы Фитцджеймса горят, напоминая какой-то болезненный румянец. Если бы на молодого Фрэнсиса так смотрела женщина, он бы бесцеремонно притянул её и взял бы без лишних разговоров. Но Фрэнсис не молод, а Фитцджеймс ничем не напоминает женщину. Крозье почти решает отступить и ретироваться в свою комнату, чтобы не скомпрометировать ту странную, но благородную связь, что установилась между ним и Фитцджеймсом. Джеймс, словно прочитав его мысли, бесцеремонно кладёт руку на его бедро. «Он пьян», — вдруг понимает Крозье. — Джеймс, — начинает он отступление. — Останьтесь, Фрэнсис, — повторяет Джеймс. Снова просьба, почти мольба. Сердце Крозье будто скручивается в узел, мешая дышать и двигаться. — Я не хочу пользоваться вами, когда вы в столь уязвимом положении, Джеймс. — выдавливает из себя Крозье, накрывая ладонь Фитцджеймса на бедре своей рукой. — Ради всего святого, Фрэнсис, не вынуждайте меня умолять Вас. — Джеймс сжимает ткань штанов Крозье. Кажется, что сохранять визуальный контакт с капитаном стоит Фитцджеймсу нечеловеческих усилий. Он бормочет: — Это то немногое, что я мог бы… Хотел разделить с вами. Пожалуйста, не заставляйте меня унижаться ещё больше. Но в следующую секунду он вдруг меняется в лице и одергивает руку из-под ладони Крозье. — Только если это предложение, — говорит он, с трудом подбирая слова, — не противно Вам. Тогда я прошу прощения, Фрэнсис. Я неверно… — Замолчите, Джеймс, — грубо обрывает его Крозье. Он возмущен самой мыслью Фитцджеймса о том, что тот может быть ему противен. «Я не желаю знать никого, кроме тебя» — хочет сказать он, но Фрэнсис Крозье косноязычен, как и полагается ирландскому моряку. Он неловко впечатывается губами в раскрытый в смятении рот Фитцджеймса, и слышит, как тот облегчено выдыхает. Крозье сбрасывает с себя жилет, помогает Фитцджеймсу расстегнуть рубашку и неловко наваливается на того сверху, боясь раздавить. Пальцы Джеймса впиваются в бока Крозье, спускаясь вниз по бедрам, и Фрэнсис думает, что никогда бы не предположил, что окажется во вкусе капитана Фитцджеймса. Сейчас это не важно, потому что Фрэнсис всецело поглощён идеей доставить Джеймсу удовольствие. Его никто не учил этому, но он мужчина и с фантазией у него всё в порядке, благо во флоте иногда приходится обходиться лишь ею. Джеймс подставляет под поцелуи Фрэнсиса шею: она кажется гипертрофированно длинной и узкой; её можно было бы переломить одной рукой, замысли кто такую подлость. Фрэнсис касается пальцами кожи Джеймса так аккуратно и легко, как если бы пытался нарвать своими грубыми пальцами цветков мака, неизменно осыпавшихся, стоило Френсису их коснуться. Его пальцы проскальзывают вниз по ребрам Фитцджеймса, которые напоминают доску для стирки, и останавливаются на шраме, шириной с грецкий орех. Фрэнсис помнит его, потому что ни раз наблюдал, как его обрабатывает эскимосская знахарка, а еще раньше — доктор Гудсир. Фитцджеймс задерживает дыхание, пока Крозье не убирает руку. В полутьме не видно радужки, и глаза Фитцджеймса кажутся черными, как дыры во льду. Он не нежен, в отличие от Крозье, а даже наоборот весьма стремителен. Руки Джеймса отказываются то на плечах, то на бедрах, то на спине. Спина у Крозье такая же рябая, как и его лицо — напоминание о чудесном спасении от оспы. Еще несколько секунд, и рука Фитцджеймса обхватывает его член. Фрэнсис сдавленно рычит, и почему-то это вызывает у Фитцджеймса лукавую улыбку. Его костлявый таз больно упирается Фрэнсису в бедра, когда Джеймс притягивает его ближе. Это откровенное требование, и Фрэнсис пытается пристроиться так, чтобы не придавить окончательно Джеймса своим телом и не сдавить больно руку или ногу. — Господи, Фрэнсис, я же не из стекла сделан, — шепчет Фитцджеймс чуть приглушенным голосом. Крозье чувствует, что теряет связь с реальностью. Он грубо раздвигает ноги Джеймса, как сделал бы с портовой шлюхой, но офицер ничуть не смущается. Напротив, он откидывает голову назад, снова подставляя шею и жадно глотая воздух, когда Фрэнсис в него входит. Если бы какой-то ханжа сказал, что такое поведение неприемлемо для офицера военно-морского флота Её Величества, Крозье бы согласился. Если бы кто-то сказал, что в мире не было ничего более развратного и желанного, Крозье бы снова согласился. Они почти одного роста, но руки и ноги Фитцджеймса кажутся бесконечными, овивающими его вокруг бедер и плеч, толкающие на всё более резкие и быстрые толчки. Они по очереди кончают, испуская почти животный стон. Только тогда Крозье замечает, что на рубашке Фитцджеймса, именно там, где под ребрами находится шрам от пули, виднеется красно-бурое пятно крови. — Не переживайте, Фрэнсис. Такое бывает, — отмахивается Фитцджеймс, натягивая на себя свитер. Крозье молча кивает. Он знает, когда такое бывает и знает, чем это заканчивается.

***

— Лучше бы позвать медсестру, — глухо говорит Фитджеймс, с неохотой допустивший Крозье обрабатывать свои вновь вскрывшиеся раны, которые не затягиваются уже больше недели. — Не болтайте, Джеймс, — строго говорит Крозье, накладывая бинт, — Я знаю, что делаю. Его и вправду научил доктор Гудсир, но это он не говорит, не желая расстраивать Джеймса. тот всё чаще вспоминает во снах то лейтенанта Гора, то лейтенанта Ле Виктонта, то кого-то из рядовых матросов. Крозье помогает надеть Фитцджеймсу рубашку и ложится поверх одеяла рядом с ним. Он знает, что Фитцджеймс вскоре провалится в долгий беспокойный сон, из которого его всё сложнее вытащить. Он рассматривает чистые и аккуратно постриженные ногти Фитцджеймса, постепенно разжимающие ткань пододеяльника и всё еще не знает, как он его похоронит. Траурная процессия по протоколу военно-морского устава. Леди Джейн будет настаивать на самой помпезной гробнице, которую можно выдумать, сделав из этого еще один трагический, но эффектный проект. Фрэнсиса, конечно, не спросят, но он и не ответит, потому что незамедлительно пустит пулю себе в лоб. Они похоронят Фитцджеймса среди адмиралов и офицеров, которые так опротивели ему и напишут какую-нибудь ерунду про отечество и Королеву. Фрэнсис Мойра Крозье может и не унаследовал дар ясновидения от своей бабки, но точно знает, что так быть не должно.

***

— Мне всё равно, Томас, найдите другого врача, — Крозье ударяет кулаком по столу, но это никак не выбивает из колеи Джопсона, стоящего напротив лейтенанта. — Это был лучший врач Лондонского королевского госпиталя, сэр. — Это был болван, Томас! Эскимоска в Канаде справлялась с его работой лучше! При упоминании Канады, лицо он Джопсона коротко передернуло, видимо, возвращая его к нежеланным воспоминаниям. Он молчит, ожидая, когда гнев капитана утихнет. К началу февраля 1850 года весь Лондон знает о том, что прославленный капитан Фитцджеймс вот-вот умрёт. Все знают, что врачи дают ему две-три недели и не могут предложить лекарства лучше, чем морфий для снятия боли. Все знают и то, что капитан Крозье не следует указаниям врачей и даже отказывается отдать бедного капитана Фитцджеймса в Гринвичских госпиталь, где ему бы оказали столь нужную ему помощь. Злые языки говорили даже, что Крозье пора отпустить живой труп Фитцжеймса, в который он вцепился, как охотничья собака и дать тому уже умереть. Самому Крозье, говорят они, тоже следовало бы обратиться к врачу. Никто, конечно, не отваживается сказать это Крозье в лицо. Джосон не понимает упорства капитана, но всецело доверяет ему, поэтому снова и снова приводит лучших врачей Англии в особняк Фитцджеймса и выслушивает отповеди своего начальника. Внезапно Крозье замолкает и хмуро смотрит сквозь Джопсона, размышляя о чем-то. — Вы бывали в Ирландии, Томас? — спрашивает он, и Джопсон мгновенно понимает, что капитан задумал. Прежде, чем Джопсон отвечает, капитан говорит: — Мне нужно, чтоб вы съездили туда и нашли дом моей семьи в Уорренпойнте. Дом заброшен, но за ним приглядывает поверенный нашей семьи. — Но сэр… — перечить — не в стиле Джопсона и сейчас «но» вырывается само по себе, — Как переезд в Ирландию поможет капитану Фитцджеймсу? Что он хочет сказать — это: «Двухдневная поездка до ирландской глуши убьет его не хуже морфия». Крозье мотает головой: — Томас, выполните это одно последнее поручение, и я никогда о вас больше ни о чем не попрошу. — Как скажете, капитан. — Отправляйтесь в понедельник. Нет, завтра. - Крозье непривычно для себя тороплив, даже немного суматошен. Джопсон не помнит его таким на корабле. - Я вручу вам бумагу для поверенного. Если не найдете ни его, ни ключей, то взломайте дверь. Напишите сразу, как всё разузнаете. Крозье останавливается, приводя себя в порядок. — Мы последуем за вами, как только получим письмо. Если ничего не случится… Несказанное окончание — «…с капитаном Фитцджеймсом» — повисает паузой в воздухе. Отдав все распоряжения, Крозье спешно возвращается в спальню к Фитцджеймсу. Он садится рядом с ним на кровать и прислушивается к едва слышному дыханию. — Джеймс, — шепчет он. Тот едва заметно двигает под веками глазами. — Не бойся, Джеймс. Мы скоро будем дома. В начале марта все салоны Лондона обсуждали исчезновение капитана Фитцджеймса и капитана Крозье. Некоторые говорили, что они оба погибли в одном из госпиталей, и вид их был столь прискорбен, что Адмиралтейство приняло решение устроить тайные похороны. Другие злословили, что Крозье решил протащить труп Фитцджеймса по всем колониям, начав с Канады, и что последний раз их видели на пути в Ирландию. Леди Джейн и сэр Джеймс Росс только догадывались о случившемся и хранили молчание. И только дворецкий Филиппс точно знал, что произошло, но ему платили достаточно, чтобы он сохранял это в тайне.