Когда вернется домой

надобно было радоваться и веселиться,

что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся.

От Луки 15:32

Крозье смотрит на грязь под ногтями Фитцджеймса и думает о том, где он его похоронит. «Его негде хоронить» — говорит сам себе Крозье. Земля, хоть и не покрытая слоем дльда, не поддается лопате и кирке не лучше камня — они проверяли. У тех нескольких десятков моряков, что еще живы, не хватит сил на то, чтобы выкопать могилу глубже полуметра. «Не подобает британскому офицеру…» — повторяет про себя Фрэнсис, борясь с желанием вычистить грязь из-под отросших ногтей Фитцджеймса. Организм, истощенный и отравленный, удивительно нерационально тратит остатки сил капитана Фитцджеймса именно на ногти. Джеймс изредка хрипит, подергивая пальцами, и только так Фрэнсис знает, что тот ещё жив. Пока Джеймс ещё мог говорить, он просил отдать его тело людям. Это последнее его желание. Это решило бы проблему с могилой. «Это не подобает британскому офицеру…» — повторяет Крозье, уже не зная, относится ли это к грязным ногтям или перспективе быть съеденным своей же командой. Крозье берет Джеймса за ледяную ладонь, чувствуя редкое сокращение мышц. По всем законам милосердия, Фрэнсис должен был бы дать Фитцджеймсу яд или затрелить, закончив тем самым его муки, длящиеся уже пятый день, но Френсис не знает, где он его похоронит. Круговорот мыслей прерывает дикий вопль, как оказывается чуть позже, принадлежащий Эдварду Литтлу. Впервые за несколько месяцев это не вопль ужаса. — Капитан! Сэр! — кричит Эдвард, врываясь в палатку. Его бледное лицо покрыто красными пятнами от бега и возбуждения, — Эскимосы! Небольшая группа эскимосов, всего восемь человек, долго переговариваются между собой, но всё же берут их с собой. Фрэнсис не знает, куда они идут, но местные ловят рыбу, тюленей и учат их строить небольшие иглу, где порой жарко как в бане. Пожилая эскимосская женщина с седыми волосами, постоянно выбивающимися из-под капюшона парки, приносит им замороженную рыбу. Она мажет чем-то жирным ссохшиеся губы Фитцджеймса и отрицательно качает головой, когда Фрэнсис пытается засунуть в крепко сцепленный рот капитана кусок размякшей сырой рыбы. Она разжёвывает что-то и бесцеремонно пихает в рот Фитцджеймса непонятную жижу, ловко разжимая челюсть мужчины пальцами. Проходит пара секунд, и Фитцджеймс сглатывает. Капитан Крозье невольно смеется, тряся женщину за руку, а та кокетливо, как девочка, заливается смехом в ответ. Из 38 человек к концу осени 1848 года их остается всего 31 человек. Люди либо быстро идут на поправку, либо умирают в течение недели после встречи с инуитами, не способные усваивать уже никакую еду и своеобразные лекарства северных кочевников. И только Фитцджеймс продолжает жить, так и не приходя в сознание. Его раны, смазанные какой-то вонючей инуитской жижей, затягиваются. Кровоподтеки у рта и глазниц исчезают и даже желтоватый оттенок лица сменяется привычной бледностью, свойственной полярным исследователям. Очнувшись, Джеймс не спрашивает, где они и сколько их осталось. Детали не важны. Они плывут на юг на китобойном судне, где их, вероятно, ждет корабль, посланный Адмиралтейством. Их осталось слишком мало, но с каждым Фитцджеймс ведет долгую беседу и крепко, насколько может, жмёт растроганным морякам руки. Генри Коллинс, не сдержавшись, заключает капитана в крепкие объятия, и Фрэнсис на секунду боится, что мичман переломает Фитцджеймсу ребра. Фитцджеймс смеется, как ни в чем не бывало, и хлопает прослезившегося Коллинса по спине. Френсис не знает, что Фитцджеймс помнит об их последних днях в лагере и долгих неделях с инуитами. Он не говорит с Джеймсом ни о чем, кроме погоды и событий на корабле. — Спасибо, Фрэнсис, — тихо говорит Джеймс однажды вечером, и они оба знают, за что. Больше они об этом не говорят. *** Лондон встречает их толпой зевак, оркестром, сильно не к месту, и проливным октябрьским дождём. Он прощается со всеми, кроме Джопсона, которому тут же предлагает поработать у него в качестве адъютанта. Они должны распрощаться, и ситуация требует подведения итогов. Впрочем, Крозье слишком косноязычен, а Фитцджеймс слишком задумчив. Впервые с их отплытия из Канады, Крозье сжимает ладонь Фитцджеймса. Тот реагирует на это без удивления и слабо сжимает ладонь Крозье в ответ. Крозье сдерживается, чтобы не спросить: «Вам есть, где жить, Джеймс?», тем самым рискуя опозорить честь молодого капитана. Френсис знает, что всех офицеров адмиралтейство размещает во временных апартаментах в соответствии с их званием, но беспокойство это не унимает. — Пришлите свой адрес, как разместитесь, Джеймс, — произносит он вместо этого. Фитцджеймс, кажется, не считав беспокойства старшего товарища, кивает и задумчиво смотрит куда-то за горизонт. — Как вы думаете, Фрэнсис, оставшиеся там рады за нас или проклинают? — невпопад спрашивает он. — Они мертвы, Джеймс. Им нет до нас никакого дела, —в замешательстве говорит Фрэнсис. Джеймс лишь пожимает плечами и снова смотрит вдаль несфокусированным взглядом. Выждав всего неделю, комиссия из членов Адмиралтейства, Парламента и других институций, вложившихся в экспедицию определенное количество фунтов, вызывает Крозье на ковер. Крозье к этому готов: он скупо и честно отвечает на все вопросы, опустив детали о Туунбаке и преступлениях Хикки и его шайки. — Вы возложили бы вину за случившееся на сэра Джона Франклина, упокой Господь его душу? — под конец спрашивает один сухой старик. Его имени Крозье не знает. — Ряд ошибок был допущен не только сэром Джоном, но и всем руководящем составом в процессе экспедиции, но главное — при подготовке. Я уже говорил о консервах Голдмана… — Капитаном Фитцджеймсом также были допущены ошибки? — уточняет старик. Фрэнсис недобро смотрит на него. — По моему мнению, капитан Фитцджеймс великолепно исполнял свалившиеся на него обязанности после смерти сэра Джона Франклина, — говорит он сквозь зубы. — А капитан Фитцджеймс считает иначе, — прервает его старик. Фрэнсис ошарашенно замолкает. Почему Джеймс не сообщил ему о том, что уже выступил перед Комиссией? И как он перенес этот многочасовой допрос? — Капитан Фитцджеймс считает, что покойный сэр Джон — главный «виновный» — и это его слова — за смерть почти сотни английских подданных, — старик зачитывает с бумаги, прикладывая очки к глазам. Фрэнсис с недоверием смотрит на мужчину: уж не пытается ли старик обмануть его? Джеймс Фитцджеймс никогда не говорил о сэре Джоне плохо ни до смерти того, ни после. — Капитан Фитцджеймс ещё не восстановился, вам не стоило… Он чувствует, как в нем вскипает кровь. — Позвольте нам решать, что стоило, а что нет, — обрубает старик. — Учитывая невероятные затраты, которые понесло адмиралтейство, капитан Крозье. В рядах слышен шёпот. Джеймс Росс, представляющий в Комиссии Лондонское королевское общество, едва заметно качает головой: «Не упорствуй». — Кроме того, капитан Фитцджеймс считает, что Вас, капитан Крозье, необходимо произвести в рыцари и наградить орденом Святого Георгия, о чем он высказался весьма эмоционально сегодня утром. Что Вы думаете по этому поводу? Фрэнсис чуть смеется при мысли, что кто-то вслух предложил в Парламенте наградить его, Фрэнсиса Мойру Крозье, ирландского деревенщину, высшим орденом Британской Империи. Росс строго смотрит на него, зная характер друга. — Я думаю, что это должно решать Адмиралтейство и Парламент. Я готов нести ответственность за свои поступки, — скромно отвечает Крозье, к неудовольствию старика. — Томас, — бросает Крозье Джопсону, как только выходит из здания Парламента, — Вы бы не могли найти капитана Фитцджеймса и… пригласить его на ужин? В любое удобное для него время. Крозье вспоминает, что так и не получил от Джеймса записки с адресом, хоть и слышал, что благодаря хлопотам Леди Джейн, Фитцджеймса поселили в небольшом, но весьма приятном особнячке в центре. Ответ от Фитцджеймса приходит только через два дня. Выведенная аккуратно записка сообщает: «Благодарю, Фрэнсис! Я не смогу присоединиться к вам на ужин в ближайшие дни, но надеюсь, что комиссия прошла безболезненно. Берегите себя. Дж.Ф.» Фрэнсис смотрит на бумажку, пытаясь вычитать в ней что-то кроме того, что написано. Белая бумага смотрит на него в ответ, не раскрывая тайн своего хозяина. Фрэнсис знает, что их с Джеймсом связывает странная дружба, если эти узы можно так назвать. Это не яркая и мгновенная боевая дружба, которая ознаменовывается принятием за товарища пули. Это связь, вытканная смертью, которая проступает, когда вы слишком долго примеряете на себя её по очереди. Это топкое болото, в которое вы опускаетесь вместе, вцепившись в друг друга только потому, что больше не за что ухватиться. Это связь, которая не описана в книгах и не изображена на картинах, потому что те, кто испытывают её зачастую лишаются дара речи. Быть может, Фрэнсис выдумал её, пока разглядывал грязные ногти некогда «самого красивого офицера Британского флота» и размышлял, как похоронить того? Записка не давала никаких ответов. Фрэнсис аккуратно сложил её и убрал в ящик стола. — Вы даже не представляете, как жестоко и неприлично повел себя капитан Фитцджеймс с Леди Джейн! Фрэнсис представляет. Росс уже нагрянул к Крозье с просьбой (больше напоминавшей требование) привести Фитцджеймса в порядок, пока тот не опозорил себя и всё Адмиралтейство на грядущем приеме в честь возращения экспедиции. Теперь к нему приехала София. — Когда тетушка попросила рассказать, как ушел дорогой дядя Джон… Я не могу это повторить. «Существо сначала оторвало ему ноги, затолкало под лёд, а потом оторвало голову. Тело не нашли, возможно его съели другие белые медведи» — процитировал Росс ответ Фитцджеймса. София всхлипывает, от обиды то ли за дядю, то ли за тетю. Она не плачет. — После всего, что Леди Джейн для него сделала! — восклицает она, сменяя горечь на возмущение. Он молчит, скорее из уважения к той странной любви, что грела его в Арктике, чем из уважения к женщине напротив. Безусловно, она достойна и любви, и уважения, но как это связано с ним? — Джеймс совсем другой человек, — с сожалением говорит София, — Он казался таким сильным, несгибаемым, но едва ли в нем осталось что-то от того джентльмена, что мы все знали. — Он чуть не умер, София. Как и все мы, — словно ребенку поясняет Фрэнсис, удивляясь своему смирению. — Я знаю, что север меняет людей. Но… — как бы оправдываясь говорит она. Фрэнсис знает, что она имеет ввиду: «Мы вам очень сочувствуем, но ровно до тех пор, пока это не приносит нам неудобств.» — Но Вы, дорогой Фрэнсис, напротив, не только выдержали это суровое испытание, но и стали сильнее. Она кладет ладонь на его руку, с искренним интересом заглядывая в глаза капитана. Просочился ли слух о том, что Парламент обсуждал представление Крозье к награде или это неподдельный интерес? Он не двигается и молчит. Она убирает руку спустя пару секунд, чуть холодно улыбаясь. — Пожалуйста, Фрэнсис, поговорите с капитаном Фитцджеймсом. Прием в адмиралтействе — единственное утешение бедной леди Джейн в память о муже, которого она не смогла похоронить. — Почему здесь так сыро? — рявкает Фрэнсис, словно снова оказался на корабле, а узколицый управляющий Филиппс, приставленный к Фитцджеймсу, был юнгой. — Капитан Фитцджеймс не допускает прислугу в свои комнаты, чтобы развести камин, сэр, — с удивительным спокойствием отвечает Филиппс. Отчего-то это спокойствие раздражает Фрэнсиса ещё сильнее, хотя оно говорило скорее о профессионализме, нежели о равнодушии. — Я его тащил из Канады тысячи миль, чтоб вы его тут в Англии чахоткой сгноили?! — ревет он, скидывая в руки Филиппсу пальто. Дворецкий молча проводит Фрэнсиса до дверей комнат капитана. — Мистер Филиппс, я же просил не… — слышит Крозье, открыв дверь после короткого стука. — Джеймс, — прерывает Крозье. В комнате темно и не зажжена ни одна лампа. В ней холодно и сыро почти как на улице. Фитцджеймс недоуменно смотрит на капитана в полной военной форме и невольно затягивает плотнее домашний халат. Волосы у него не убраны. — Извините, Фрэнсис, я не знал, что Вы заедете, — коротко описывает свой неряшливый вид Джеймс, впрочем, без какого-либо кокетства. — Конечно, ведь Вы не отвечаете мне на письма. О том, что с Вами мне приходится узнавать со слов сэра Росса и мисс Крэкфорд. Голос Фрэнсиса звучит раздраженно, и он не знает, как сдержать своё возмущение. Стоящий напротив мужчина опирается о кресло и выглядит хуже, чем когда его лечила от цинги эскимосская знахарка. Всего за несколько недель в Лондоне, что они не видели друг друга. — Мисс Крэкфорд и сэру Россу не стоило утруждать Вас жалобами на меня. — говорит Джеймс, обнаружив обиду за то, что на него нажаловались, как на провинившегося юнгу. Он расправляет плечи, все еще держится за кресло, крепко вцепившись в обивку пальцами. — Я, быть может, и забыл, как вести себя в обществе дам, но способен нести ответственность за свои проступки. Крозье только качает головой. Ему хочется потрясти Джеймса за плечи, но он боится вывихнуть ему какой-то сустав. Он вообще выглядит так, будто может развалиться от любого неаккуратно сказанного слова. — Я здесь не как адвокат Леди Джейн, а как ваш друг, которому вы три раза отказали в ужине, — тихо говорит Фрэнсис, делая, наконец, несколько шагов навстречу Фитцджеймсу. Тот неловко сглатывает, отводя глаза и мгновенно теряя горделивый вид. Фрэнсис делает еще несколько шагов к капитану, чуть спотыкаясь о неровный пол в полутьме осеннего вечера. — Позвольте я зажгу лампу, Джеймс? — Да, конечно. Помещение озаряется желтым светом, который едва доходит до углов комнаты. Джеймс щурится, отворачивая голову от лампы на столе. Фрэнсис подходит вплотную, гораздо ближе, чем позволяет этикет в британском светском обществе, но не так близко, как они прижимались друг к другу в ледяном иглу на севере Канады. Джеймс не отшатывается, но и не подается вперед. Крозье запускает пальцы в волосы Джеймса, чуть отбрасывая пряди назад. Он знает, что на линии роста волос чуть слева, а также под ребрами и на плече у капитана Фитцджеймса есть раны, которые вскрываются и кровоточат при обострении цинги, как лед, вскрывающийся в особенно жаркое лето. Френсис нащупывает шрам, который не являет никаких признаков загноения. Френсис с облегчением вздыхает и смотрит в растерянное лицо Фитцджеймса, который не сводит с него глаз. — Я не совсем здоров, Фрэнсис. — едва слышно говорит Джеймс. — Я знаю, — отвечает Крозье, еще на несколько секунд задерживая руку на лбу мужчины. — Мне кажется, что я привез эту северную болезнь с собой. — Фитцджеймс переходит на шепот. Он говорит с придыханием, как матросы говорили о чудовище на льду, — Вы вытащили меня оттуда, Френсис, но смерть меня не отпускает. — Джеймс… — Крозье чуть сжимает предплечье капитана, чувствуя сквозь ткань только кости, сухожилия и слабые мыщцы. — Я не хочу заразить Вас этим, Френсис, — продолжает Фитцджеймс, не моргая. Крозье не знает, что ответить. Быть может, молодой капитан прав. — Вы бы никогда не навредили мне, дорогой Джеймс. — отвечает Крозье. Это тоже правда. Джеймс поднимает на него пустые глаза, которые ничего не выражают. Быть может, просто стемнело. Крозье хочет по привычке взять Фитцджеймса за руку, чтобы проверить, что тот ещё жив, но только сжимает и разжимает ладонь на предплечье капитана. — Последние семь месяцев я каждый ужин, была еда у нас или нет, проводил рядом с Вами, Джеймс. Вы, быть может, не помните, но у меня это вошло в привычку. Джеймс слабо улыбается ему. — Не самая худшая из Ваших привычек, — вдруг шутит он, как пошутил бы еще несколько лет назад. Крозье улыбается беззлобной колкости. — Вы не против, если мы разожжем камин и выпьем вместе чая, Джеймс? Капитан кивает, негромко зовя управляющего. Тот появляется с дровами и углём. — Леди Джейн все еще хочет видеть меня завтра на приеме в Адмиралтействе? — спрашивает Фитцджеймс, крутя вокруг своей оси тонкую фарфоровую чашку чая с молоком. Он чуть склоняет голову и отпивает из неё и хмурится, будто удивляясь новому вкусу. — Боюсь, что да, — отвечает Крозье, с интересом наблюдая за движениями Фитцджеймса. — После всего, что я ей наговорил? — усмехается Джеймс. — Поистине бесстрашная женщина. Крозье соглашается, без спроса подливая чай в чашку Фитцджеймса.