Когда вернется домой

— Джопсон не придет? — уточняет лейтенант Литтл, склоняясь к Крозье. Эдвард Литтл выглядит замечательно, будто и не боролся несколько лет за жизнь, затертый льдами и подстерегаемый монстрами. Разве что глубоко в его глазах Крозье видит страх, который уже никогда не покинет офицера. — Он попросил избавить его от этой повинности, — отвечает Крозье, кивая кому-то из собирающихся гостей. Технически Джопсон имеет право присоединиться к торжественному приему, посвященному возвращению экспедиции сэра Джона Франклина, так как был произведен в лейтенанты незадолго до их спасения. — Капитан Фитцджеймс? — продолжает Литтл. Крозье тяжело вздыхает, и Эдвард расценивает это как исчерпывающий ответ. Эдвард всегда был смышленым малым. — Капитан Джеймс Фитцджеймс, — почти в ту же минуту объявляет дворецкий, раскрывая двери зала. Три пары десятков глаз оборачиваются на вошедшего капитана. Он опрятен и строг, хотя может виной тому острые черты лица. Его взгляд выдает легкое замешательство и напряжение, но вряд ли это замечает кто-то кроме Крозье. Парадный костюм сидит на Джеймсе хорошо, отчего Крозье понимает, что его в очередной раз ушили (свой костюм Фрэнсису пришлось расшивать обратно, что было скорее хорошим признаком для любого спасенного из Арктики человека). Фитцджеймс выглядит непривычно одиноко без Генри Ле Виконта и Грема Гора, что всегда сопровождали его годами ранее. Это бросается в глаза даже больше, чем болезненный вид капитана. В зале раздается хлопок, потом еще один. И люди вдруг начинают хлопать, заполняя зал шумом, подобным ударам града, бьющего по тенту палатки. Крозье переглядывается с Литтлом, разделяя с офицером неловкость за неуместность этого действия. Фитцджеймс замирает лишь на секунду, оглядывая зал без тени улыбки, но и не выказывая никакого раздражения. Кажется, он вообще не понимает, что аплодисменты предназначаются ему. Прежде, чем Крозье успевает прийти на помощь капитану, его подрезает леди Джейн. Фитцджеймс целует ей ладонь, изобличая тем самым слухи об их ссоре. Грузная леди Джейн слегка повисает на высоком капитане, беря его под руку, отчего походка того становится ещё более скованной. Их чествуют как героев, перечисляя сомнительные достижения вроде открытия того факта, что Кинг Уильямс является островом, а не полуостровом (Фрэнсис мог бы сообщить это Лондонскому королевскому географическому обществу совершенно бесплатно еще в 1845 году), награждают каким-то побрякушками Адмиралтейства и долго воздают почести сэру Джону. Растрогавшаяся леди Джейн покидает общество мужчин вскоре после начала ужина, не в силах сдержать слез. Все мужчины встают из-за стола, склоняя головы. Крозье на секунду расслабляется, когда леди Джейн уходит в сопровождении Софии. Он не задержится здесь надолго и смоется при первой возможности, прихватив с собой Фитцджеймса, который на удивление сохраняет молчание почти весь вечер. Крозье не пьёт (хотя очень хочется) и опасливо наблюдает за капитаном Фитцджеймсом, находясь на расстоянии вытянутой руки. Им подают черепаховый суп, который совсем не похож на жижу из банок Голдмана, но Фитцджеймс к нему не прикасается. Та же ситуация происходит и с говяжьим языком с замысловатым соусом. Фрэнсис знает, что потом уважаемые господа расскажут своим женам о том, что капитан Фитцджеймс себя вел весьма странно и более чем невежливо к хозяевам приема, но Фрэнсис плевать хотел на господ и их жен. — Вы не хотите попробовать оленину, капитан? — шепотом спрашивает Литтл, явно смущенный и удивлённый поведением Фитцджеймса. Он указывает на небольшие закуски на столе, стараясь угодить хмурому капитану. — Я не буду это есть, Эдвард. Джеймс отвечает тихо, но почти все сидящие за столом прекрасно его слышат. Сначала воцаряется тишина, а затем — тихий ропот. — Неужели мясо белого медведя вкуснее оленины, капитан Фитцджеймс? — с улыбкой спрашивает лейтенант МакКлюр, который, как знает Крозье, на несколько лет старше Фитцджеймса, но ещё не является капитаном. Крозье с грохотом бросает вилку на тарелку, борясь с желанием выплюнуть непрожеванный говяжий язык в лицо безмозглому лейтенанту. Литтл подпрыгивает от лязга метала о тарелку, и тот самый спрятанный глубоко в зрачках страх выливается наружу. Фитцджеймс нехотя поднимает глаза на МакКлюра, но не успевает ответить. Его и Крозье опережает сэр Джеймс Рос: — Почему бы Вам, лейтенант МакКлюр, не попробовать самостоятельно проверить, каков белый медведь на вкус прежде, чем отпускать столь неуместные шутки? Я не помню Вас среди членов спасательной экспедиции. — громко говорит Росс, кажется, с неподдельным гневом. Лейтенант смущается и невнятно говорит о том, что их корабль должен был отплыть лишь в следующем году. Он извиняется, Росс коротко кивает — конфликт исчерпан. К концу затянувшегося ужина Крозье замечает, что Фитцджеймс смотрит в стену с отсутствующим взглядом, какой бывал у него под конец третьего года зимовки во льдах. — Я хочу домой, Фрэнсис, — говорит он, и Крозье не уверен, что Фитцджеймс понимает, что находится в Лондоне. — Конечно, — говорит Крозье, — Мы совсем скоро будем дома. Фитцджеймс кивает. Крозье подает ему руку, как когда-то при переходе через ледяные скалы, и помогает капитану подняться. — Господа! — окликает их кто-то из угла залы, где столпилось порядка 15 человек сплошь увешанных медалями и орденами. Голос принадлежит Морису Беркли, потомственному английскому дворянину и морскому офицеру. Крозье не уверен, получил ли немолодой Беркли рыцаря, но уверен, что ничем хорошим этот диалог не закончится. — Прежде, чем вы покинете нас, чтобы получить заслуженный отдых, — Беркли переводит взгляд с Крозье на Фитцджеймса, абсолютно игнорируя стоящего рядом Литтла, — присоединитесь к нам, чтоб почтить память достойных офицеров и моряков морского флота Великобритании. От такого отказаться не получится. Крозье пропускает Фитцджеймса вперед, придерживая его сзади за спину. Кто-то вручает им по толстому бокалу с виски, и Фрэнсис чувствует, как его язык и горло начинает жечь. — Вам слово, — добавляет кто-то из адмиралов, уставив полупрозрачные глаза на Крозье. Они все терпеть не могут его ирландскую душонку и были бы не прочь променять его на даже самого паршивого английского матроса. Он не подарит им удовольствия обсудить себя после ухода. — Светлая память погибшим в экспедиции и большая благодарность спасательным отрядам, пришедшим на помощь! — говорит он твердо и сухо. Все одобрительно поднимают бокалы, уделив ровно секунду молчания и на память, и на благодарность. Крозье делает вид, что проглотил немного виски и чувствует, как дрожит всем телом от воспоминания о долгом и мучительном исцелении на борту Террора. На языке у него снова будто появляется привкус рвоты, и он морщится. Фитцджеймс же делает большой глоток, как ни в чем ни бывало. — А Вы, капитан Фитцджеймс? Мы слышали немало о том, как вы героически приняли на себя обязанности сэра Джона после его кончины. Фитцджеймс пристально смотрит на Беркли, в словах которого слышится то ли зависть, то ли издевка. — Вы хотите, чтоб я сказал тост, сэр? — уточняет Фитцджеймс, и спину капитана, на которой все еще лежит ладонь Крозье, передергивает. — Конечно, а что же ещё? — Беркли с ухмылкой обводит глазами адмиралов и капитанов, будто говоря, «Вот чудак!» Фитцджеймс отпивает виски, и Крозье думает, что тот откажется от выступления, но вместо этого капитан вздыхает и начинает. — Лейтенант Грэм Гор, — говорит Джеймс и делает паузу. Смешки смолкают, и все взгляды обращаются к капитану Фиицджеймсу, крепко сжимающему стакан с виски. — Лейтенант Генри Ле Виконт, — снова коротко и четко говорит Фитцджеймс. — Лейтенант Джеймс Фейрхолм. Лейтенант Джордж Ходжсон. Лейтенант Джон Ирвинг. Джеймс говорит всё быстрее и громче, перестав делать паузы. Мужчины начинают хмурится, переглядываясь уже без улыбок. — Доктор Стивен Стенли, доктор Гарри Гудсир, доктор Александр Макдональд, доктор… — Джеймс, — тихо говорит Росс. Он знает, что погибших более сотни. — … доктор Джон Педди. Томас Блэнки, Фредерик Хорнби, Том Хартнелл… — Джеймс, — снова повторяет Росс, но смотрит уже на Крозье и Литтла. Крозье знает, чем это закончится, но он не смеет останавливать Фитцджеймса. Эдвард так же не двигается и только беззвучно повторяет имена, шевеля губами и уставившись в спину капитана. — Джон Бридженс, Эдмунд Хор… — Капитан, — громко произносит Беркли, — Мы признательны… — Закройте рот, Морис! — огрызается Фитцджеймс, и Крозье кажется, что бокал сейчас полетит в Беркли. Толпа охает, не сговариваясь, и после секундной паузы разрывается возмущенными голосами: «Держите себя в руках, капитан!», «Не порочьте свою форму!», «Он повредился умом…». — Вы хотите выпить за героев?! — Джеймс переходит на крик, перекрывая роптание, — Все герои и смельчаки сгинули там! Оттуда возвращаются только трусливые ублюдки! — Фрэнсис, уведи его, — безапелляционно говорит сквозь зубы Росс, — Пока он не наговорил на разжалование. — Только трусы и ублюдки возвращаются оттуда, чтобы отправить ничего не подозревающих людей в этот ад! Чтобы оттуда снова вернулись одни только ублюдки! Уберите свои руки, — Джеймс скидывает с себя чью-то ладонь, пытающуюся оттеснить его из круга. — Джеймс, хватит, — говорит Крозье, стараясь не сжимать предплечье капитана слишком сильно, но Джеймс его не слышит. Кто-то из офицеров помоложе пытается под руки оттащить Фитцджеймса, но сталкиваются с внезапной силой, которая обнаруживается только у больного, внезапно впавшего в психоз. — Снова и снова! И так до тех пор, пока в Великобритании не останется ни одного хорошего человека! Одни только выродки! — Эдвард, — просит Крозье лейтенанта Литтла, который не находит в себе мужества применить физическую силу к капитану. Наконец, они вместе прижимают руки капитана Фитцджеймса к его телу, и с силой выводят его за дверь. Зажатый руками товарищей словно смирительной рубашкой, Фитцджеймс вдруг замолкает и обмякает, повиснув на Френсисе и Эдварде. — Я хочу домой, Фрэнсис, — шепчет он, хмуря брови, и проваливается в беспамятство. Крозье и Литтл переглядываются с общим чувством тяжелого смятения и усталости. Литтла трясет, словно он снова оказался на берегах острова Бичи. — Я справлюсь, Эдвард. Идите домой, —говорит Крозье, когда подъезжает их повозка. Филиппс встречает их у ворот дома, предлагая свою помощь в перемещении капитана. Крозье, у которого болит голова и пульсирует в ушах поименный список погибших, соглашается. — В доме есть две гостевые комнаты в случае, если Вам будет удобно остаться, — сообщает Филиппс, когда они выходят из комнаты, оставив Фитцджеймса в полной форме лежать на кровати. — Уже довольно поздно. Крозье с сомнением смотрит на дверь, затем на темную улицу за окном. Он хочет спросить, позаботится ли кто-то о Фитцджеймсе: снимет ли с него неудобную парадную форму, предложит ли ему хотя бы какую-то еду и питье? Попросит ли Джеймс об этом, когда придет в себя? Придет ли он в себя? — Я останусь. Спасибо, мистер Филиппс. Управляющий вежливо кивает и добавляет. — Мистер Джопсон оставил Ваши вещи на этот случай. — сообщает Филиппс напоследок. — Лейтенант Джопсон, — поправляет его Крозье, сам думая о том, что этого сукиного лейтенанта было бы неплохо выпороть за такое самоуправство. Зайдя в гостевую комнату, Крозье обнаруживает, что она тщательно протоплена и заранее подготовлена именно так, как он любит. «Это какой-то гребанный мятеж!» — выругивается капитан, четко осознавая сговор Джопсона с Филиппсом. Конечно, он зол не на них, а на себя. Он в отчаянии швыряет китель на кровать, отчего тот бряцает медалями как детская погремушка. Раньше он бы залил в себя полбутылки виски, и отрубился, не раздеваясь, на кресле. Но теперь он другой человек. Не права была София, не права. Он переодевается в свободные (новые?) штаны и рубашку, накидывает халат и прислушивается. Из спальни Фитцджеймса доносится хриплое неровное сопение. Оно затихает на полминуты, а затем снова начинает, и тогда Фрэнсис снова успокаивается до следующей паузы. Так, он засыпает в кресле у стены, прилегающей к спальне Фитцджеймса. От некоторых привычек он так и не может отказаться. Фрэнсис просыпается от стука чего-то металлического об пол и тихого шороха. Он быстро вспоминает, что находится не у себя. Лампа погасла, и у него занимает добрую минуту разобраться, где она и чем её зажечь. Шорох доносится из соседней комнаты. Фрэнсис подвязывает халат и босиком спешит в комнату к Фитцджеймсу, освещая путь лампой. — Джеймс? — шепчет Крозье хриплым спросонок голосом. — Фрэнсис? — удивленно отвечает в полутьме мужчина. — Вы тут? — Да, было поздно, — начинает Крозье, сообразив, что не соблюл даже минимальных приличий, оставшись на ночь. Но Фитцджеймс его, кажется, не слушает. Он стоит на коленях перед камином и совершает какие-то надрывистые движения пальцами. — Тут очень холодно, Вам не кажется? — спрашивает он. У Фитцджеймса зуб на зуб не попадает, хотя в комнате ещё жарче, чем в гостевой. Видимо, прислуга воспользовалась отсутствием хозяина и натопила дом на ближайшие два дня. — Если Вам холодно, Джеймс, давайте попросим Филиппса принести угля и…. — Нет-нет, — тараторит Джеймс, дергая рукой. — Не надо. Просто помогите мне зажечь огонь. Крозье растерянно подходит к мужчине и не без труда встает на колени. Пальцы Фитцджеймса черные от золы, они дрожат и никак не могут с справиться со спичечным коробком. Крозье зажигает огонь, и Фитцджеймс ненадолго успокаивается. — Спасибо, — говорит он, почти засовывая руки в огонь. — У вас лихорадка, Джеймс, — предполагает Крозье, наблюдая за пляшущими тенями на лице Фитцджеймса. — Не переживайте, — отвечает тот, не отводя глаз от огня. — Позвольте я позову прислугу, они вызовут врача или хотя бы… — Оставьте прислугу в покое, Фрэнсис, — резко отвечает Джеймс. Он тут же смущается, переводя взгляд с Крозье в пол, — Простите, Фрэнсис. Крозье качает головой: — Не стоит. — Я наговорил глупостей в Адмиралтействе, верно? — говорит он снова спустя пару минут. — Я не помню, что точно произошло. — Вы не сказали ни одной глупости, Джеймс, — заверяет Крозье. — К сожалению, только правду. Правда воспринимается гораздо хуже глупостей для тех, кто к ним привык. Джеймс криво улыбается. Его волосы спутались и падают на лоб, скрывая чертов шрам, за которым так пристально наблюдает Крозье. — И все же мне не хотелось, чтоб вас оставили без жалования и звания. Второй раз такое не пройдет бесследно, — добавляет чуть погодя Фрэнсис. Ему жарко от занявшегося огня, и он снимает халат под пристальным взглядом Фитцджеймса. — Пусть подавятся своим жалованием, — говорит тот под нос, когда Крозье снова садится неподалеку от него. — Будьте разумны, Джеймс. Они замолкают, и Крозье молча наблюдает за тем, как Фитцджеймс греет трясущиеся пальцы, почти касаясь огня. Он устало покачивается на коленях, прикрывая глаза, и Крозье боится, что тот рухнет прямо в огонь. — Давайте я отведу вас в постель, Джеймс. — Вы со всеми вторыми капитанами так обходительны? — спрашивает Джеймс. Снова эта рассеянная улыбка с края Северного океана. — Только с теми, кто посылает к черту Мориса Беркли, — отвечает Крозье. Фитцджеймс удивленно хмыкает, и позволяет Френсису помочь ему подняться. Джеймс ложится в кровать, забираясь под тяжелое и очень теплое (Френсис знает) пуховое одеяло, но продолжает чуть слышно скрежетать зубами. Френсис, усевшийся рядом в кресле, рассматривает черные от золы пальцы, сжимающие нежно бежевое от света огня постельное белье. — Вы можете лечь рядом, Фрэнсис? — внезапно говорит Джеймс. Его голова высунута из-под одеяла ровно до линии рта. Фрэнсис не удивляется, но и не находится, что ответить. — Как иглу в Канаде? — добавляет Фитцджеймс. Возможно, у него очередной затмение рассудка, но Френсис и сам не уверен, что все еще способен мыслить здраво. Он чертовски устал. — Я думал, вы не помните наш перед до Иглулика. — говорит он, словно просьба Фитцджеймса была в порядке вещей. — Вы были всё это время без сознания. — Да, — задумчиво говорит Фитцджеймс и сам удивленный своим воспоминаниям. Он смотрит на Фрэнсиса пристально, ясными глазами, не оставляя шанса на мысль, что рассудок его помутнен. — Но я помню, что вы были рядом, Фрэнсис. На утро Филиппс, заглянувший проверить хозяина, чье состояние здоровья вчера испугало весь дом, обнаружил капитана Фитцджеймса в кровати, изрядного испачканной углем, а капитана Крозье — рядом, полностью одетого и довольно громко храпящего. Филиппс прикрыл дверь и не стал делать никаких выводов — леди Джейн платила ему достаточно, чтобы не выносить никаких суждений. *** — Джеймс, вам нужно поесть! — Фрэнсис повторяет это, кажется, четвертый раз за день, но большего эффекта эта просьба не вызывает. — Я не хочу, — тихо отвечает Джеймс, сидя на кресле и поджав под себя колени, как великовозрастный ребенок. Он выглядит слишком жалко, чтобы на него кричать, но от этого Френсису ещё сильнее хочется встряхнуть капитана, чтобы вставить ему мозги на место, пусть и ценой пары вывихнутых суставов. — Это не вопрос желания! — восклицает капитан Крозье. Этот разговор они имели уже не первый день, но Крозье не сдается. — Это вопрос жизни! — Я не хочу, Фрэнсис. И прекратите кричать, — просит Фитцджеймс, разглядывая переливающийся в камине огонь. Близится зима, и темнеет до того, как люди успевают понять, что на улице полдень. Френсис чувствует, как в нем вскипает кровь. Быть может, это ирландское проклятие, но он не может сдерживаться: он не может заставить Фитцджеймса сделать то, что ему нужно, но и уйти, хлопнув дверью он тоже не может. — Прекратите капризничать, капитан Фитцджеймс! — рявкает Крозье голосом, предназначенным матросам на мачтах. Рассеянное выражение лица Фитцджеймса сменяется недовольно поджатыми губами, под кожей желваки, которые видно даже с места, где стоит Крозье. Фрэнсис понимает, что перегнул палку, но рад хоть какой-то смене настроения. — Не командуйте у меня дома, капитан Крозье, — шепчет Джеймс, — Вы не мой начальник, а мы — не на корабле. — Вот именно, Джеймс! — почти что моля восклицает Крозье, — Я так долго молился о том, чтоб вы выжили, чтобы теперь Вы, Джеймс, самостоятельно загнали себя в гроб? Это несправедливо, Джеймс! Фитцджеймс отрицательно качает головой. — А то, как мы поступили с Генри? Это справедливо? — Фитцджеймс встает и его голые ступни неуверенно делают шаг навстречу Крозье. — Как я поступил с ним, это справедливо? — Смерть лейтенанта Ле Виконта — не ваша вина, Джеймс, — сухо обрубает Крозье. Это его вина, но он не находит в себе мужества сказать об этом прямо сейчас. — Вы ошибаетесь, Фрэнсис. — голос Фитцджеймса дрожит, — Это я позвал его с собой в экспедицию. Это я не был рядом с ним, когда он умирал на холодной гальке от цинги и голода. Тогда почему я должен радоваться жизни и есть ваши гребаные черепаховые супы, ебаные ананасы и оленину, когда то, что осталось от Генри разбросано где-то по побережью на Кинг Уильямс?! Крозье молчит, наблюдая как наливаются кровью глаза Фитцджеймса. Он брызжет слюной и чуть потряхивает ладонью. — Что я должен сказать его матери, Фрэнсис? Что я не смог даже похоронить её единственного сына?! Что его останки были съе… — Его негде было хоронить, Джеймс. Там негде хоронить, — прерывает его Крозье прежде, чем Фитцджеймс успевает сказать ужасные слова. Перед глазами Крозье встают грязные от каменной крошки пальцы Фитцджеймса, и его сочащаяся гноем и кровью рана на лбу. — Там негде хоронить, — повторяет он. — Вы знаете, что произошло с Ле Виконтом, — почти выплевывает из последних сил Фитцджеймс, — Как я могу есть, Фрэнсис? Как я могу так жить? — Я уверен, что лейтенант Ле Виконт не был бы рад, узнав, что вы заморили себя голодом, Джеймс. — Вы сами сказали, капитан: они мертвы, им нет до нас никакого дела. — Может быть, Ле Виконту уже нет до Вас дела, Джеймс, но мне есть. Не поступайте так со мной. Он ждёт, что Фитцджеймс рассмеется ему в лицо, как когда-то София, когда он встал перед ней на одно колено, влюбленный и беззащитный. Джеймс о чем-то думает, лоб искажают морщины, брови нахмурены. Он качает головой, словно ведя с сам собой беседу, и долгое время молчит. Затем он поднимает на Крозье глаза: — Простите, Фрэнсис, я такой эгоист. Конечно, вам, — он нехотя поправляет сам себя под тяжелым взглядом Крозье, готовым снова вступить в бесконечный спор, — нам надо позавтракать. Крозье смотрит на часы: уже почти пять часов вечера. В пылу спора он не заметил, как проголодался, о чем, конечно, только что подумал Фитцджеймс. «Я попрошу Филиппса принести ужин.» — говорит вполголоса Джеймс, но Крозье останавливает его жестом. Тот не сопротивляется, озадаченный, кажется, своими собственными мыслями. Крозье находит Филиппса в задней комнате в крыле для прислуги. Дворецкий ничуть не удивляется тому, что немолодой капитан принялся командовать в чужом доме. Он с учтивостью принимается за дело, но прежде, чем уйти на кухню к прислуге, почти шепотом сообщает: — Простите, что переступаю, возможно, границы дозволенного управляющему, но капитан Фитцджеймс испытывает проблемы с многими видами еды. Крозье хочет вспылить, мол, он заметил. Только глухой мог не слышать их споры. Капитан сдерживается — в конце концов, Филиппс довольно неплохо и безмолвно переносит многие странности хозяина этого дома и его задержавшегося гостя. — Какого рода, мистер Филиппс? — Его тошнит, сэр. Крозье чувствует, как по его спине словно крыса под парусиной, пробегает холодок. — Любые виды мяса, яйца, словом, почти всё. Крозье видел такое совсем недавно: те семь человек, что не пережили поход от Кинг Уильямса до Иглулика пытались жевать сырое тюленье мясо, которое спасло всех остальных, но их тело неизменно отвергало спасительную пищу. Было слишком поздно. Они все погибли от голода и истощения, окруженные едой. Джеймса спасло то, что он был без сознания, чем ловко пользовалась знахарка-эскимоска. Может быть, что-то ещё. Он дает короткие инструкции Филиппсу и уходит обратно. Идя по коридору, он пытается сбросить с себя юркого зверька, поселившегося где-то под кожей. В комнату Фитцджеймса он входит с расправленными плечами и спокойным взглядом. — Вы ради этого столько сил потратили на споры? — уточняет Фитджеймс небрежно, сложив руки на груди и разглядывая стол перед собой. Крозье узнает в тоне капитана те нотки, которые так раздражали Крозье при их первых встречах. Кто думал, что он будет так рад снова услышать их. — Я расскажу Вам историю, Джеймс, — Крозье тоже садится за стол в полуметре от Фитцджеймса. Тот выглядит внезапно заинтересованным. Крозье наливает из небольшого кувшина теплое молоко в две плошки перед ним. Кажется, они предназначены для определенного вида супа, но сегодня они нужны Крозье для его своеобразного обряда. — Моя бабка по отцовской линии была ведьмой, — сообщает он, и Фитцджеймс издает смешок. Крозье добавляет к молоку ложку чуть отвердевшего меда, который тут же начинает таять в молоке. — Но что хуже, она была католичкой, — продолжает он. Фитцджеймс коротко смеется. — Несмотря на то, что вся моя семья по материнской линии её ненавидела, я ношу её имя. — Мойра, — замечает Фитцджеймс, которого явно забавляет этот факт. — Это многое объясняет в вашем поведении, Фрэнсис. Крозье пожимает плечами. Он разламывает сухой хлеб на небольшие куски и дает несколько Фитцджеймсу. — Однажды, когда мне было семь лет, я сильно заболел оспой. Моя мать и сестры совсем сбились с ног, пытаясь найти врача, который мог бы мне помочь, но те только разводили руками. Фитцджеймс внимательно слушает, уже не наблюдая за движениями рук Крозье, но вглядываясь в его лицо. Крозье думает, что Джеймс наверняка рассматривает шрамы от пустул, которыми было усыпано все его тело в период болезни. — Наконец, им не осталось ничего, кроме того, как отправить меня в деревню к моей бабке-ведьме и надеяться, что её магические способности меня излечат. — И ей удалось, — с нескрываемой радостью замечает Джеймс. — В вас есть капелька черной магии, Фрэнсис? Крозье смеется и макает кусок хлеба в сладкое молоко. — Не больше, чем сейчас за столом. Он засовывает кусок смоченного хлеба в рот и довольно улыбается. Фитцджеймс задумчиво смотрит на хлеб и молоко. Он отламывает ещё меньший кусок от своего хлеба и повторяет действия Крозье. Он на секунду замирает, но все же проглатывает хлеб. — Вы уверены, что обошлось без магии? Боюсь, что этого будет маловато для излечения. — Фитцджеймс шутит, но голос его совсем не весел. — Магия в моем лечении ограничивалась тем, что бабка меня очень любила и умела заботиться. Мойра была ясновидящей, а не знахаркой. Фитцджеймс поднимает глаза от стола и загадочно смотрит на Крозье. — Думаете, вам передались её способности, Фрэнсис? — спрашивает он, снова макая хлеб в молоко. — Только те, что касаются любви и заботы, — отвечает Крозье. Пусть Фитцджеймс понимает его как хочет. Джеймс отводит взгляд и возвращается к еде. Фрэнсис уже закончил со своим скромным ужином, но Джеймс продолжает задумчиво крошить хлеб, изредка откусывая влажную мякоть. — Расскажете мне ещё что-нибудь завтра, Фрэнсис?