Увидеть Париж и влюбиться (в тебя)

— БиЭл и Эйфелева башня! — Габи не может сдержать восхищения и радости, испытываемых им при взгляде на своё детское фото. Он забавно дёргает ногами в попытке выплеснуть накопившиеся внутри эмоции. Несмотря на то, насколько упрям его взгляд, направленный в сторону чужих голубых глаз, Нико слишком сфокусирован на экране телефона, чтобы заметить это пристальное разглядывание. Он приближает фото двумя пальцами, улыбается при виде маленького Габи. Сколько ему тут? Лет восемь? Просто прелесть. Для самого Габриэля эта поездка значит довольно много и по сей день, и сколько бы раз он не бывал в любых других странах за все картинговые и формульные соревнования, эмоции от них никогда не могли сравниться с испытываемыми тогда. И он хочет поделиться этими впечатлениями с Нико. Однако, к сожалению, надолго тот на фотографии не задерживается и сразу же листает дальше, не дав даже вставить слово. Нико хвалит его внешность (а иначе что вообще могла значить его довольная улыбка на вопрос «Тебе нравится моё лицо?»), вокруг глаз собираются морщинки от частых улыбок, пока он рассматривает Габи в годы картинга. Менеджер пиар отдела вскоре говорит, что их план «минимум» на сегодня выполнен, и парни, наконец, могут быть свободны, но Нико на свободу не рвётся. Он просит показать ему снятое видео, а Габи без него почему-то не может сделать ни шагу, поэтому решает посмотреть вместе. И не знает, зачем это делает. Впрочем, когда со стороны Нико он слышит тихое хихиканье на свою фразу о парижской фотке, он понимает, что ради этой реакции и остался. Нико оборачивается на него сразу после, встречается с ним взглядом, и что-то в чужой голове щёлкает. Однако что именно — Нико не говорит, даже когда они уходят из паддока после долгого и нудного медиа-дня. Потом случается отвратительный спринт, из-за которого Габи нормально не может спать от клокочущего внутри него страха и вселенского разочарования, пронизывающего его тонкими иголками по всему телу. Он не успел квалифицироваться для завтрашней гонки, и только за судьями был выбор — выпускать его на трассу или нет. К счастью как его самого, так и своих болельщиков, Габи в воскресенье натягивает на свои руки перчатки и садится в болид, ожидая, когда стрелка часов доберётся до трёх. С его колёс снимают термочехлы, все механики по команде убегают в гараж, и он остаётся один на один с бразильской трассой. Заезд на которой позорно заканчивает на первом же круге. Этот Лэнс, которому рано было из Формулы-2 пересаживаться в болид королевы автогонок, вынуждает Габи выехать на траву, после чего его заднюю ось заносит, и он оставляет своё переднее антикрыло в стене. Проклятие домашних гонок, говорили они. Что ж, не то чтобы Габриэль хотел его продолжать. Но вот он, стоит перед толпой журналистов полтора часа спустя, выглядящий потерянно настолько, что утешать его приходят все, кому он не безразличен. Уж Нико тем более. Его взгляд сложный, когда он замечает направляющегося в его сторону Габи, но не разглядеть бушующие внутри обиду, горечь и желание утешить кажется невозможным. Нико поджимает губы, когда Габриэль сам притискивается к нему в объятья. Он треплет его по голове, и кудрявое мягкое облако волос призывает его зарыться внутрь, пропустить пару локонов через пальцы, однако повестись на это мимолётное желание он не может себе позволить. Для начала Нико спрашивает дежурные «Всё ли в порядке?», «Как ты?» и утешает Габи простым «Всё будет хорошо», растапливающим остатки здравых мыслей в голове бразильца. Он надеется, что его слова правдивы. Ему хочется, чтобы всё было в порядке. — Тяжёлый уикенд, — вздыхает Габриэль и пытается скрыть сквозящее в его взгляде разочарование самим собой. Но в этом мире ещё не было ни одной эмоции, которую бы с его лица не считал Нико. Тот кладёт ладонь на его шею, притягивает чуть ближе и аккуратно похлопывает, прежде чем говорит. — Мы полетим в Париж, — уверенно и без капли сомнения в том, что Габи ему откажет. — Что? — он вперяет свой взгляд в стоящего напротив Нико, пытаясь найти намёк на сарказм. — Завтра же полетим в Париж, — он слишком много думал об этом в последние дни, поэтому повторяет своё предложение настойчивее. В какой-то момент мозг Габи просто перестаёт работать. — Нам обоим надо отдохнуть. Нико, к его сожалению, опять оказался чересчур наблюдательным во время съёмок три дня назад и бесстыдно этим воспользовался. Вот, видимо, что тогда пришло ему в голову. Габи хочет отмахнуться, сказать, что он и так бывает в куче стран с тех времён, когда перешёл в третью Формулу, и ему совсем не нужен этот напыщенный релакс. И вообще, лучше он лишнюю неделю проведёт на симуляторе, разъезжая по Лас-Вегасу, чем даст себе отдохнуть. Вопреки этим мыслям, его глаз начинает нервно дёргаться, будто назло, и Нико с полным жалости взглядом вновь заключает его в утешающие объятья. Ну да, он как оголённый комок нервов. Дотронься — тут же взорвётся от переполняющих его страхов и волнений. Ну да, может, он бездумно и глупо тратит все свои силы на дебютный сезон в средненькой машине. Хотя, признаться, он сам по себе немного глупый. Именно поэтому он слабо кивает Нико, когда тот с ожиданием смотрит в его глаза. Это означает «да». Да, чёрт возьми, он поедет с Нико в этот глупый Париж. Вечером, в подтверждение своих слов, ещё прежде, чем его об этом успевает спросить сам Нико, он скидывает фото. На нём видно лишь часть его лица, зато на пол-экрана отчётливо маячит чемодан, служащий для него сейчас не более, чем табуреткой. Нико отправляет ему зелёное сердечко, и габриэлевское сердце немного не выдерживает. Господи, этот мужчина. В нём никогда нет даже капли серьёзности. Всё, что они с Нико делают — хохочут и улыбаются так, что потом приходится разминать затёкшие скулы. Однако это отсутствие рассудительности иногда больно рикошетит в Габи, словно бумеранг, который он даже не запускал. Он готов на стену лезть, лишь бы узнать, что происходит у Нико в голове каждый раз, когда тот сам инициирует физический контакт, жарким напоминанием остающийся на его теле до конца дня. Потому что у Габи точно не происходит ничего цензурного. «Я подберу тебя» — пишет Нико следующим сообщением. Габи ставит на него реакцию сердечка. Его собственное после этого вновь клокочет в груди не унимаясь. Минуты пролетают как секунды. Из-за этого меньше, чем через мгновение, блондинистый принц на белом коне уже стучится в дверь чужого номера. Габи, подрываясь, тут же открывает её, и Нико-джентельмен-Хюлькенберг входит внутрь, чтобы забрать красный табурет-чемодан. Зря Габи на это согласился. Очень зря. Это, скорее всего, обернётся полным провалом.

***

До прибытия в парижский аэропорт он так и не может нормально поговорить с Нико. Бессонная ночь и сильное нервное истощение от выплаканных после гонки слёз сказались на нём самым банальным образом. Распорядок дня после гонки выглядел примерно, как: сон, короткий перерыв на еду, потому что Нико не верил, что Габи мог выдержать весь перелёт без еды (и был прав, но ему об этом знать не обязательно), затем снова сон. Долгий, со слабыми оттенками воспоминаний прошедшего уикенда. И Габи даже чувствует себя неловко из-за этого. Безусловно, он имеет полное право распоряжаться своим временем так, как того требовало здоровье. Однако что-то в этом раздражает его сильнее обычного. Чувство долга, наверное? Нико предложил, организовал и оплатил, а Габи… просто существовал рядом всё это время. Смущало ли его это? Да ясное дело. Мог ли он с этим что-то сделать? Нет. И не факт, что хотел. Окончательно Габи раздупляется, только когда слышит оживлённую речь снующих по аэропорту французов. Нико вновь тащит за собой чужой багаж, в то время как Габи дохлёбывает купленный в автомате эспрессо в попытках наконец-то почувствовать себя человеком. — Сколько, говоришь, я проспал? — он зевает, прикрывая рот рукой, и Нико смотрит на часы на своей руке. — Десять часов, если считать редкие моменты пробуждений. Габи в отрицании мотает головой. Вот так и спи по пять часов в рабочую неделю, с ума сойдёшь за пару суток. — Выспался? — учтиво спрашивает Нико, останавливаясь у начала паспортного контроля. — Вполне, но разбит, как, — он недолго думает, прежде чем выдаёт, — свой болид после спринта. На чужом лице больше не отражается той жалости, которая мельтешила перед глазами всё воскресенье. Теперь Нико оборачивается к нему с привычной насмешливой улыбкой и по обыкновению треплет его по голове. Габи хочет, чтобы он оставил руку в его волосах чуть дольше, чем обычно, но сразу отмахивается от этой мысли. Спросонья и не такое выдумать можно. По крайней мере он рад, что недавние события уже улеглись в их памяти, и теперь шутить над собственными провалами можно без сожаления и зазрения совести. Неловкое молчание держится всю дорогу до выхода из аэропорта, и Габи хочется выть от того, как его бесит тишина между ними. Он чувствует себя неловко, хотя в команде обычно именно у него никогда не закрывается рот. Оставшись наедине со своим напарником, Габи чувствует, как всё меняется. Нико тоже молчит, и чёрт знает, о чём думает. Хотя на первый взгляд задумчивым он не выглядит, Габи подозрительно хорошо знает, почему между бровями у него залегает эта маленькая морщинка. — Не кипятись, старикан, — он подпихивает его локтем в бок, чтобы растормошить, и получается это с переменным успехом. Нико бросает на него короткий взгляд и улыбается, после чего снова угрюмится, тыкаясь в телефоне. — Тебе, может, чем помочь? — Всё в порядке, — отмахивается он, но Габи не отстаёт. Бразилец бесцеремонно влезает в чужое личное пространство и видит открытый Аппстор, в поисковую строку которого Нико вводит «Uber». — Я, к твоему сведению, уже как три года состоятельный мужчина, который в силах вызвать нам такси, — Габи цокает и по примеру Нико выуживает из кармана брюк телефон. К счастью, у него Убер уже давно установлен; к сожалению, заряд аккумулятора оставляет желать лучшего. — Скажи мне адрес, я оплачу хотя бы что-то в этой поездке. И Нико говорит. Только вот когда на карте Габи вылезает находящийся в самом центре города отель, он чуть ли не давится. — Ты с ума сошёл такое бронировать?! — и ему без разницы, что они оба зарабатывают достаточно хорошо для того, чтобы летать на такие каникулы каждую неделю. — Я хотел ещё ближе, но нам отменили бронь, — выбранное им «нам» вместо «мне» теплится в душе Габи. Давно ли он стал такой размазнёй, или это волшебный воздух Парижа так сильно на него влиял? — Напомни мне скинуть половину стоимости за номер. — Отстань ты с этими деньгами, а, — Нико слабо хихикает и, кажется, наконец-то расслабляется. — Будто больше не заработаю. — Знаешь, смотря на то, как скоро тебе выходить на пенсию… — Габи не успевает договорить, как опускающаяся на его затылок рука прерывает любые возмущения. Нико вновь треплет его по голове, и атмосфера между ними возвращается в прежнее русло. В подоспевшее к ним такси Нико запрыгивает первым, отдавая водителю чемодан, и садится на переднее сидение, оставляя в распоряжении Габриэля весь задний ряд. Благодаря этому ничего не мешает свободному обзору зданий, воспоминания о которых когда-то давно были закинуты в долгий ящик памяти. Красочные обрывки первого путешествия в Париж всплывают перед глазами, как только они въезжают на территорию исторического центра города. Строгий классицизм во всех своих проявлениях. Габи не знает, как до сих пор отлично держит себя в руках, пока внутри него бушует смесь восхищения и ностальгии, взрываясь под кожей яркими фейерверками. Улочки Франции для Габриэля навсегда останутся чем-то особенным. Несмотря на повторяющийся почти во всех европейских странах стиль в архитектуре, именно французские дома въедаются в голову особенно сильно. Выделенные лепниной мансарды, маленькие балкончики, которые не несут в себе никакой функциональности, кроме безграничной романтизированной эстетики, о которой трубят все инфлюенсеры, счастливо попивающие горячий шоколад около ограждённых окон вместо настоящих балконов, и снующие по этим самым улочкам французы. Что может быть лучше? Взгляд Габи скачет с одного окна на противоположное в попытках вбить себе в память как можно больше прекрасных видов, вымощенных камнем дорог и суетящихся людей. С громким щелчком, отдающимся по всему периметру маленького салона автомобиля, он фотографирует Триумфальную арку, которую они проезжают под уже привычное этому месту бибиканье, и находящиеся после этого красивые парки также попадают в объектив его камеры. Нико оборачивается на него. Он смотрит в горящие радостью ясные глаза, которые ещё недавно сдерживали горькие слёзы провала, наблюдает за сквозящим в каждом движении эмоциональным возбуждением и сам от такой картины улыбается. Вот, единственная причина, ради чего он это сделал, сейчас сидит и счастливо фотографирует каждую мелочь, которую он видит на дороге. Чужое счастье рождает его собственное, тепло отдающееся в груди. И пока занятый разглядыванием получившихся снимков с широкой улыбкой на лице Габи не обращает на него внимания, Нико сам втихую фотографирует его. После щелчка камеры Габриэль поднимает голову, однако он успевает повернуться, чтобы создать видимость фотографирования дороги перед собой. Это прокатывает, потому что по итогу слышится лишь тихий смешок, за которым не следует никаких возмущений. Нико открывает галерею, и уголки губ самопроизвольно поднимаются, когда он смотрит на получившийся кадр. Габи на нём излучает такие искренние и не скрытые за нуждой быть более серьёзным эмоции, что, кажется, за весь сезон он не видел его более приторно-нежным и открытым, чем сейчас. То, что дрожащими от перевозбуждения руками наснимал Габи, тяжело назвать достойными быть даже в историях в Инстаграме фотками, но он всё равно выкладывает одну из них — смазанную и кривую, зато душевную и таящую за собой небольшое, достаточно приятное событие. Телефон сидящего впереди Нико вибрирует. Габи складывает два плюс два. У Нико включены уведомления на его посты? В шуме ездящих снаружи машин и играющего из динамиков исконно-французского шансона, до Габи также долетает чужой удовлетворённый вздох от, видимо, просмотренной фотографии. — Эстетично, — оборачивается на него Нико, встречаясь своим взглядом с чужим. Габриэль чувствует себя слишком смущённо для обыкновенной беседы. Даже прежде, чем сам он успевает осознать, что говорит, слова из его рта вылетают привычно колко. — Не знал, что люди в твоём возрасте считают эстетичным что-то, помимо распустившихся цветочков в саду, — отшучивается он, опуская глаза обратно в телефон. В благополучно разрядившийся телефон. От колкости тут одно название. Потому что в ответ на это Нико привычно смеётся. — Ты даже не представляешь, насколько эстетичным я могу быть, — саркастично бахвалится он, и Габи в ответ подавляет смешки. — Докажешь это на деле, тогда поверю, — он быстро поднимает взгляд и исподлобья подмигивает. Нико качает головой из стороны в сторону, а на его лице читается твёрдое «невыносимый». Нико, впрочем, даже не думал над тем, куда мог бы сводить Габриэля. От этого план «доказать» становится немного сложнее в реализации. Он не был знатоком в достопримечательностях Франции. Да что уж тут говорить, когда из всех он знал лишь Эйфелеву башню. Что сама Франция, что тем более Париж никогда не были ему близки. Он, коренной немец, перенял от своих предков лучшие стереотипные черты характера, идущие вразрез с менталитетом этой страны. Ему нравился порядок и точность, в то время как французы любили распутство, свободу и отсутствие планирования во всём, к чему прикасались. Ладно, может, по последнему пункту в этот раз он немного облажался. Не суть. В целом вся романтичная атмосфера, где на каждом углу стоят милые пекарни и кофейни, его отталкивала. И, приходится ему признаться хотя бы самому себе, он сделал исключение только ради Габи. Ради этих сверкающих от счастья глаз, которые перекрывают все недостатки города. Габи, в свою очередь, думает, что ничего никто ему доказывать не должен. Нико уже доказал, всё, что мог: своё мастерство на трассе, свою доброту к нему, как к новичку и напарнику, и возможность в сложные моменты положиться на него. Например, сейчас, когда ментальное состояние, хоть Габриэль и пытался этого не показывать, летело к чертям, он вытащил его из этой череды неудач и крахов. За это он был Нико благодарен. Чертовски благодарен. И отплатить хотелось ему той же монетой. Несмотря на сказанные им слова, доказывать что-то здесь нужно только ему. Он напрягает свою память, чтобы вспомнить, что его впечатлило в первый раз пребывания в Париже, когда такси вдруг останавливается у входа в отель. Неприметное, выкрашенное в спокойный бежевый, здание стоит между двумя жилыми домами, и всё, что его отличает от них — наличие неброской вывески. Нико по-французски благодарит таксиста (Габи, который проскроллил все его не заметённые цифровые следы, к своему сожалению, слишком поздно узнал о том, как красиво голос Нико звучит с этой растянутой и гортанной «р»), и тот отвечает ему сложным предложением со сквозящим в интонации наездом. — У тебя прошла оплата? — разворачивается Нико к нему, опираясь рукой на подлокотник. — Если бы я знал, — разочарованно подносит он свой телефон к чужому лицу, показательно часто тыкая на кнопку включения. — Спроси у него? — Думаешь, я знаю французский? — А ты думаешь, что он не знает английский? — Ладно, — Нико возвращается на своё место и поворачивает голову к водителю. — Английский? — Non, — отвечает ему француз. Он снова поворачивается в сторону Габи и двумя руками показывает ему в сторону водителя, как Каби Лейм. Габриэль прыскает, проводя эту параллель, и думает, что Нико обязательно надо посвятить в эту нишу интернета. Если только он, как типичный миллениал, уже не видел его. — Что и требовалось доказать, — по-старчески сетует Нико, открывая переводчик. Роботизированный женский голос что-то спрашивает у водителя про деньги, и француз в ответ лишь показывает большой палец вверх. — Делов-то было, — хмыкает Габриэль, вылезая из такси. — Конечно, когда ты ничего для этого не сделал, — Нико вылезает следом, прося водителя жестами открыть багажник. — Уж прости, я забыл, что у стариков силы быстрее заканчиваются, — и, когда на него обращают внимание, он подмигивает. На такую дерзость Нико в ответ улыбается. — А у зависимых от своего телефона — заряд на нём, — метает он ответку, забирая чемодан и на прощание махая рукой уезжающему таксисту. Погода в Париже стоит лучшая из всех, которая могла быть в ноябре. Солнце светит, припекая своими лучами скопившиеся за несколько дней дождей лужи, на деревьях висят жёлтые листья, не собирающиеся в скором времени опадать, и вся эта красота чужого города греет так же тепло, как и домашние улочки. Габриэль ловит себя на том, что улыбается, пока вглядывается в даль. Воздух раннего утра щекочет приятным морозцем лёгкие, а ещё не уставшие от рутины жители не спеша прогуливаются вдоль дорог. Топот каблуков по каменным тропинкам и тихое гудение машин успокаивают, дарят неимоверное расслабление и чувство свободы. Оно съедает все переживания и снимает груз ответственности с плеч. В любом другом городе ты — совершенно другой человек. И в Париже Габи чувствует себя заново родившимся. Он закрывает глаза, подставляя лицо солнцу и наслаждаясь его нежными лучами, приносящими не столько тепло, сколько приятное удовлетворение. Он может слышать, как шуршат листья на противоположной стороне дороги, как они опадают и тихо сталкиваются с землёй. Крепкий узел волнения развязывается под гнётом разливающегося по телу спокойствия. — Габи, — тихо, почти шёпотом окликает его стоящий за спиной Нико. Габи вздрагивает и, обернувшись, встречается с чужим сверкающим в свете солнца взглядом. — Извини, — он приподнимает уголки губ, всё ещё ощущая приятный жар на своём лице. Теперь, однако, он не уверен, что тот был вызван палящими лучами. — Мы торопимся? — Я понятия не имею, куда мы после этого пойдём, — возвращает ему слабую улыбку Нико, — поэтому нет. И Габи принимает это как вызов. Его время сиять и впечатлять своими познаниями Нико, не наоборот. — В этом деле ты можешь положиться на меня, старикан, — бахвалится он и, развернувшись, похлопывает стоящего рядом мужчину по плечу. Уверенными шагами он направляется ко входу в отель, оставляя позади себя опешившего, но уже привыкшего к чужим дерзким выходкам Нико. Тот лишь смеётся себе под нос и, продолжая катить чужой чемодан, следует за Габи. Заселяются они сразу же и без очередей (вот они — преимущества дорогих отелей и люксовых номеров), вместе со швейцаром поднимаются на шестой этаж и, поблагодарив того за оказанную им услугу, входят в номер. Просторная комната-гостиная встречает их запахом свежих фруктов и чистоты. Нико, к которому, видимо, прирос чужой чемодан, ставит его в прихожей и начинает поспешно разуваться, чтобы оглядеть номер, а в частности и вид из окна. Не зря же он отвалил такие деньги за него? Габи замечает это, и превращает простое разувание в очередное соревнование. Очевидно, ему не хватило того, что он получил по ходу бразильского уикенда, и не раскрывшийся в нём состязательный дух томился слишком долго. Он стягивает с себя кроссовки в ускоренном темпе, замечая, как Нико так же ускоренно расшнуровывает свои. Они переглядываются, и одного взгляда хватает, чтобы оставшийся в одном кроссовке Габи рванул вперёд. Нико хватает его за предплечье, оттягивает назад, чтобы оставить его позади, но Габриэль упирается. Он хохочет, отцепляя чужой кулак от своей толстовки; пальцы Нико цепкие, и благодаря своей хватке не позволяют выпустить бразильца из рук. Он тянет руку на себя, стоящий напротив Нико — на себя. С угрожающим «Ну уж нет!» Габи слабо пихает оппонента в грудь, чтобы дезориентировать и напугать. Выходит это отлично: хватка слабеет и позволяет выпутаться из капкана чужих пальцев. Нико позади хихикает, когда Габи делает шаг-второй и запинается о собственные шнурки. Лишь с божьей помощью он удерживает себя в вертикальном положении и, выпрямившись, театрально отряхивается от воображаемой пыли. За время этой небольшой заминки Нико успевает пробраться к маленькому французскому балкончику и удовлетворённо вздохнуть. — Это называется читерство, старикан! — Габи показательно цокает и выкидывает злосчастный кроссовок в сторону прихожей. Он обязательно хоть что-то выиграет в этой жизни. По крайней мере, сам Габи в это свято верит. — Знаешь, на войне любые средства хороши, — хмыкает немец и облокачивается на металлические перила, перевешиваясь за границы окна грудью. — Кому, как не твоим предкам об этом знать, — теперь уже не спеша, будто бы он учился на своих ошибках, Габриэль пересекает периметр комнаты. Взгляд цепляется за висящую около дивана огромную плазму, за кофейный столик с лежащими на нём Ферреро роше, и только после — за острый взгляд голубых глаз. — Понял, понял. Извиняюсь, — он поднимает руки в жесте сдачи, пока подходит ближе. Нико принципиально долго прожигает в нём дыру, после чего хмыкает и отодвигается в сторону, приглашая посмотреть на открывающийся с балкона вид, и… О мой бог. Вдаль уходит красивая улица с такими же приятными бежевыми домами и покатыми крышами, какими располагал и их отель, а по обочине дороги растут красивые деревья с выцветшей жёлтой кроной. Однако что самое главное — справа виднеется Триумфальная арка, прямо — Эйфелева башня. Находись они несколькими этажами выше, и стеклянное здание Лувра было бы так же ясно видно. Это захватывает дух, как во время разгона до восьмой передачи с открытым задним антикрылом. Сердце колотится так же быстро, и ты не можешь думать ни о чём другом, кроме сосредоточения на данном моменте. — Это… — Габриэль не может найтись со словами и лишь сильнее обхватывает ограждение балкончика своими ладонями. — Прекрасно, правда? — Нико поворачивает в его сторону голову, однако сил и желания, чтобы в моменте оторвать свой взгляд от расстилающегося под и перед ним пейзажа, Габи не хватает. — Мгм, — хватает его лишь на согласное мычание, и он кусает губу, стараясь сдержать скопившиеся внутри него эмоции. Чёрт, он сейчас заплачет. Габриэль бегает глазами от вида перед ним до стоящего по правую руку Нико, точно так же изредка поглядывающего на него, и лишь одним взглядом выражает безмолвное «спасибо». Своей непринуждённой улыбкой Нико отвечает ему «не за что». И они могли бы так стоять целую вечность: Габи, наслаждающийся видами и чувствующий, как спирает его дыхание от каждого дуновения холодного ветра; Нико, наслаждающийся чужой радостью и исчезнувшей из глаз напарника болью — если бы руки не начинали затекать и мёрзнуть, держась за охлаждённый металл ограждения. Первым отстраняется Габриэль. Ему стоит разгрузить чемодан, поставить на зарядку телефон и, в конце концов, осмотреть номер полностью. В дверном проёме по правую сторону от входа, куда он тащит свои вещи, виднеются две односпальные кровати. Спасибо, боже (или стоит благодарить Нико?), за такую предусмотрительность, потому что он не был готов бороться с ним ещё и за одеяло, стягивать которое с других во сне у него было огромной страстью. За окнами спальной комнаты были точно такие же кованые решётки, что и в гостиной, и выходили сами окна на ту же сторону. Однако тем, что поразило Габи больше, была ванная. Её будто бы строили не по изначальному плану, а просто в последний момент вспомнили, что она где-то должна присутствовать, поэтому урезали метраж спальни и всунули её в этот небольшой отрезанный промежуток. Благодаря этому, Габриэль готов поставить на кон свою задницу, лёжа в ванной можно увидеть Эйфелеву башню. И он себе не простит, если не попробует, набрав её, открыть дверь и насладиться вечерним световым шоу. От одной подобной мысли, по телу бегут мурашки. Остаётся только дождаться вечера. А, ну, и выгнать куда-нибудь Нико. Иначе весь план пойдёт коту под сраку. Всё-таки это организованные для него внезапные каникулы, разве не так? И если они были сделаны для него, то Нико, пожалуй, пойдёт на уступки ради удовлетворения чужого интереса. Габи кусает щёку изнутри и сжимает в нетерпении кулаки. Нужно бы записать это в список планов. Он достаёт из кармана телефон и двумя тапами по экрану пытается его включить. Когда реакции от него не следует, Габи разочарованно и понимающе вздыхает. Точно. Разряжен. Ему ничего не остаётся, как, выйдя из ванной, порыться в чемодане и поставить телефон на зарядку. Ладно, тогда он постарается это запомнить. Или, возможно, расскажет об этом Нико. Одна голова — хорошо, две — ещё лучше. И пока он разбирается со своими вещами, которых взял на домашний этап уж слишком много, уставший его ждать Нико уже показывается в дверях спальни. — Я уж думал, ты втихую кинул меня. Складывающий в шкаф чёрно-зелёную командную футболку Габриэль поворачивает голову на звук чужого голоса. — Если бы, — хмыкает он, берёт из чемодана второе худи из коллекции своего мерча и накидывает его на вешалку. — Не хочешь тоже разложить вещи? — спрашивает, кивая в сторону шкафа. — Да мне и нечего. Одни футболки да рубашки, пусть лежат в сумке, — пожимает немец плечами и убирает в задний карман свой телефон. — Что-то я непредусмотрительно не взял на этап в Бразилии пальто, — он саркастично цокает и мотает головой, — позор мне. — Мне включить в наш план поход по торговым центрам? Шанель, Луи Витон? — Габи хлопает дверцей шкафа и убирает чемодан в угол комнаты. — Было бы славно, — хмыкает Нико. — Оставлю хоть какое-то напоминание о Париже в своём гардеробе. — Кто-то мне говорил, что этот город ему не подходит. Габи кидает взгляд на свой заряжающийся телефон, пока идёт в сторону стоящего в проходе Нико. Тот опирается на дверной косяк, спокойно сложив руки на груди и не ожидая от Габи, вдруг щипающего его за бедро, подставы. В ответ он слабо пинает его по заднице и хохочет, когда напарник прикрывает её руками. — Даже не знаю, кто бы мог такое сказать, — выходит он из комнаты следом. Стоящий в коридоре согнутый пополам Габриэль уже натягивает на себя кроссовки, которые с таким трудом с себя снимал. — Есть одно кафе, — начинает он, завязывая шнурки, — но я не помню его адреса. — И что? Мы пойдём его искать по запаху? — Дубина, это намёк, что ты дашь мне свой телефон и я приведу нас на лучший завтрак в твоей жизни, — показательно закатывает глаза, даже если знает, что Нико не может видеть его выражения лица. В следующую секунду чужой разблокированный Айфон оказывается у него перед носом. Габриэль вводит в строку поиска название, нажимает на «построить маршрут» и терпеливо ждёт, когда Нико обуется. За те десять минут их отсутствия на улице, люди уже заполонили собой все дороги. Пригревающее солнце скрылось за тонкими тучами, и несмотря на то, что Габи в его худи с начёсом на это совершенно плевать, идущий в свитшоте Нико вдруг ёжится от неприятных мурашек. Город проснулся, и теперь везде слышатся велосипедные клаксоны и звонки и топот спешащих на работу французов. Вдоволь насладиться этим приятным шумом и чувством удовлетворения, когда ты — на заслуженном отдыхе, а люди вокруг должны отработать целую смену, тяжело. Успокаивает лишь то, что они остановились здесь не на один день. — Хочешь посетить какие-нибудь музеи? — вдруг спрашивает Габи, пока они ждут зелёного сигнала светофора. Да и тем более идти до места назначения чуть больше километра. Преодолевать такое расстояние в тишине — сущий кошмар. — Я выгляжу как тот, кому это интересно? — без упрёка возвращает ему в ответ вопрос. — Вполне. Ты же, типа, старый. Все старики любят пояснить за историю и искусство, — он пожимает плечами и ступает на дорогу, когда над его ухом начинает размеренно пищать пешеходный светофор. — Я высококвалифицированный спортсмен, а не сидящий в кресле-качалке вяжущий носки пенсионер, — вышагивает рядом с ним Нико, не отставая ни на шаг. — Но ты бы вязал в кресле-качалке, если бы умел? — Если бы у меня было кресло-качалка, — он поправляет его. Габи смеётся. — Это значит «нет»? — Это значит «нет», — подтверждает Нико. — Прекрасно, потому что я бы разрыдался от беспомощности, захоти ты окультуриться. Затылком Габи ощущает застрявший в горле немой вопрос. Приходится на него отвечать: — Это вроде отдых, а не потребление всех достопримечательностей, разве нет? — они сворачивают в какой-то парк, как только заканчивают переход. Габи не помнит, был ли он на выстроенном маршруте. — И я отдыхаю уж точно не забивая свою голову новой информацией. Нико не может отрицать правдивость его слов. Хорошо, когда они сходятся во мнениях почти на каждом вопросе. — И какой же твой идеальный отдых? — нельзя не поинтересоваться. — Помимо листания ТикТока? — сразу делает он ремарку, прежде чем Габи начинает ему отвечать. Сначала он недовольно фыркает на чужое уточнение, лишь после говорит: — Спокойная прогулка, приятная компания, — затем приходится задуматься и вместе с тем замедлить шаг, — может, вкусный кофе и отсутствие спешки. Нико поджимает губы. — Пока что ты идеально справляешься, старикан, — Габи подпихивает его в бок и встречается с чужим взглядом своим собственным. На него определённо каким-то образом влияет парижский воздух. Он не помнит, чтобы голубые глаза напротив казались ему такими глубокими и любвеобильными. Если бы не проходящие мимо них люди, Габриэль бы хлопнул себя по лбу. Это странно. — Не стоило списывать меня со счетов, — Нико улыбается, и кажется, будто вместе с этим улыбаются и его глаза. — Даже не думал об этом, — хмыкает он и разворачивается обратно, смотря упрямо вперёд. Сердце бешено колотится в груди, а ладони потеют даже сильнее, чем после долгой сим-рейсинг сессии в перчатках. Габи надеется, что у него хорошо получается сохранять беспечный и спокойный вид, а иначе это будет концом его личности. Что вдруг началось-то? Он отвлекается на окружающие их деревья в парке и шуршание листвы, лишь бы потерять в закромах памяти чужие изучающие глаза, полные неподдельного интереса. По сравнению с обычной погодой, которой может похвастаться Париж, сегодняшний день будто старается встретить их должным образом. Пусть лёгкий морозец начинает постепенно колоть нос и заставляет ёжиться от того, как он залетает под одежду, температура воздуха кажется даже выше привычных для ноября плюс одиннадцати. Это радует. Однако что самому Габи, что Нико, который уже озвучивал данную мысль, стоит всё-таки зайти и купить себе хотя бы пальто. Жёлтые дубовые листья осыпаются с каждым дуновением ветра, и в кустах каждый раз, как кто-то проходит мимо, что-то шуршит. Габи вдруг останавливается, когда видит юркнувший в кучу листьев рыжий хвост. Нико останавливается рядом, непонимающе сверля взглядом сначала стоящего рядом напарника, затем — жёлтую кучу. Когда залезший туда зверёк больше не чувствует угрозы от раздававшихся рядом с ним шагов, он высовывает мордочку. Маленькая рыжая белочка осматривается по сторонам, но так и не хочет вылезать из своего импровизированного укрытия. — Можно? — спрашивает Габи, смотря в сторону чужой спины. Точнее, ниже чужой спины. — Давай избавим посторонних от присутствия твоих рук там, где они быть не должны, — смеётся Нико, ни капли не смущённый прозвучавшей просьбой. — Что ты… — обрывает он сам себя на половине предложения и заливается смехом, прикрывая лицо руками. — Да, очень смешно! — Не вижу ничего смешного, — вопреки словам, на лице появляется нахальная улыбка. — Нико! — истерически тянет Габи букву «о» и скользит ладонями по своему лицу вниз, останавливаясь на губах. — Дай мне свой телефон. — Потом ты будешь просить отдать кошелёк, а там вообще в рабство заберёшь? — откровенно издевается он над бразильцем. Уже руки чешутся прибить его. — Да-да, всё так и будет, — отмахивается Габи побыстрее, пока они не спугнули маленького зверька, — а теперь, если ты не против, мы начнём наш план с телефона. И Нико, наконец, протягивает его. Габриэль аккуратно присаживается на корточки и протягивает руку вперёд, показывая, что безобиден и не причинит белочке вреда. И та ему, кажется, верит, потому что довольно высовывает мордочку из своего укрытия дальше, принюхиваясь к чужеродному объекту в поле своего зрения. Раздаётся щелчок камеры. Затем второй и третий, и зверёк, будто почувствовав, что его только что использовали для красивых кадров, прыгает вперёд, скрываясь за ближайшим деревом. Тихий вздох разочарования вылетает изо рта Габи. Он открывает галерею, просматривая получившиеся фотографии. И вроде всё выглядит прикольно, даже белочка смотрит прямо в объектив, но вдруг он замечает в карусели снимков внизу самого себя. Он, видимо, только что увидел что-то запрещённое. То, что ему видеть точно было нельзя. Профессионально Габи делает вид, будто разглядывает получившиеся кадры, когда на самом деле обращает внимание только на свои фото. Как вообще это можно интерпретировать? Эстетика в понимании Нико? Боже, это даже звучит пугающе. Так же сильно пугающе, как ощущение на секунду пропустившего удар сердца и сжимающегося желудка, когда он поднимает глаза на Нико, стоящего рядом и смотрящего на него мягким взглядом. — Ты как диснеевская принцесса. — Ага, меня тоже похитили и увезли далеко от дома, — пытается отшутиться он и отдаёт телефон владельцу, как только встаёт на ноги. В моменте он очень хотел перелистнуть и разглядеть те фотографии. Видимо, они не будут давать ему покоя весь день. Может, чуть больше. Главное, чтобы не всю оставшуюся жизнь.