hengren week 2025

7 мая 1833 года

— Знаешь, когда я умру, то не хочу быть выкопанным. Не в первый раз уже на Цзин Юаня нападала какая-то надуманная лирика, стоило им подойти к кладбищу. В прошлый раз он заговорил о господе боге, сейчас — видать, об этике. Дань Хэн хмыкнул и спокойно спросил: — Почему? А потом затолкал в рот остатки пирога. Он был куда лучше подогретым, потому что картошка становилась мягкой, а жир от мяса не мазался по зубам, как воск, но Цзин Юань грустил явно не от того, что кому-то не очень вкусно. Все никак не мог смириться с тем, что им тут приходится выковыривать свои знания у покойников, а Дань Хэн к этому так безбожно безразличен. — Это просто… не знаю. Звучит ужасно. Мои будущие дети будут приходить на могилу, а в ней будет лежать только одежда. — Не будет, — ответил Дань Хэн и отряхнул руки. — Ты же богатый. — Я не совсем об этом, — сказал Цзин Юань мягко, но Дань Хэн покачал головой. — Хватит. Дело сделаем и потом будем болтать. Их дело сосуще чавкало под ногами из-за прошедшей мороси, но отступать было некуда — завтра другого случая могло не представиться, а выкапывать пованивающий труп не имело смысла. Разве что позволить первачкам восторженно и с благоговением поглазеть на трупные пятна. В двух футах от него Цзин Юань осторожно зазвенел лопатами. Это была их третья вылазка, но Дань Хэн быстро ввел в привычку думать о каждой, как о последней. Румяный, холеный родителями мальчишка с высокопарными мечтами о помощи людям меньше всего подходил на роль столичного врача. Может, конечно, он еще и поосвоится, прекратит рыгать всякий раз, как видит внутренности, и тогда судьба его будет очень даже завидной. Станет врачом для аристократии. Всю жизнь проведет, щупая чахоточных, промывая задницу красоткам и пуская кровь старикам. Работа несложная, платят много. Жаль, берут только «своих». — Кто это был хоть? Нет, не поосвоится. Абсолютно точно. — Не имею понятия. Какого-то мужика на днях придушили в подворотне, — ответил Дань Хэн терпеливо. — Документов не было. Никто не стал заморачиваться из-за бездомного. — Думаешь, он был бездомный? Просто… — Юань, — Дань Хэн прервал его не от раздражения, а только потому, что кладбищенский сторож мог явиться с минуты на минуту. — Давай-ка копай. Деревья, кресты и каменные ангелы наблюдали за ними с осуждающим молчанием. Лунный свет все никак не мог пробиться через драные складки тумана, но копать все равно приходилось в глубокой, густой темноте — фонарь привлек бы ненужное внимание и зажигать его имело смысл только в могиле. Бегло осмотреть труп на пригодность, упаковать его в мешок и тихо ретироваться. Воняло сыростью земли и цветочной гнилью — букеты лилий и незабудок, которые скорбящие родственники раскладывали на могильных камнях, тухли под бесперебойной атакой дождя и солнца. Обычно за ними охотились малолетние продавцы газет, уносили охапками и продавали молодым обалдуям по полпенни за штуку, но, как и с трупами, тут котировалась свежесть. Кладбища вообще были своего рода рынком трудовых отношений и товарно-денежного обмена. Один Цзин Юань все твердил, что они воруют у бедолаг душевный покой. Его грязная лопата вдруг глухо стукнулась о крышку гроба. Цзин Юань поднял голову, и даже в кладбищенской темноте Дань Хэн вдруг понял, какое белое у него лицо. — Откроешь? — прошептал Цзин Юань тихо. Его прерывистое дыхание вылетало изо рта окончаниями слов. — Пожалуйста. Дань Хэн замотал руки краем плаща и перехватил лопату поудобнее. Цзин Юаня было немного жаль. Родители отправили его сюда из теплого Наньши с персиковыми садами, но Лондон их щедрость не оценил и наплевал Цзин Юаню в лицо: культурными различиями, ксенофобией, вечно ноющим дождем и выкапыванием трупов. Дань Хэну до всего этого не было дела — его-то из себя вытужила портовая проститутка — а вот хороший мальчик из хорошей семьи… Честно говоря, они сбились в кучку только по принципу раскосых глаз. Больше между ними ничего общего не было. Сбить гробовые петли удалось быстро. Дань Хэн выбросил лопату из могилы и потянул руку вверх. Прямо над гробом, зажав коробок в зубах, Дань Хэн чиркнул спичкой, поджег фонарь и пинком открыл хлипкую, мокрую крышку. Неверный рыжий свет дрожаще, неохотно коснулся покойника. Его руки были мирно сложены на груди, на шее читался черный лигатурный след, а лицо… Капля конопляного масла трескуче брызнула Дань Хэну на руку, но он и внимания не обратил. Широко раскрыв циановые глаза, он перепуганно уставился на белое, умиротворенное покойничье лицо с двумя пенни, небрежно брошенными на веки. Фиалковые. Он знал, что глаза под монетами были фиалковые.

31 октября 1832 года

— Гони сюда свой кошелек! Измазюканная сажей девчонка смешно зарычала, а потом показала Дань Хэну зубы и скрюченные пальцы. Если бы Дань Хэн и дал ей хоть четверть пенни, то непременно закатил бы ее в здоровенную щель — туда, где девчонке то ли выбили зуб за домом, то ли он покинул челюсть по законам природы. — О, нет, — сказал Цзин Юань тем омерзительно сюсюкающим тоном, который всегда подрубал при виде детей и животных. — Ты что это, грабишь нас? — Ага, — обрадовалась девчонка и полностью переключила свое внимание с Дань Хэна, который упорно прикидывался мертвым. — Я разбойница с большой дороги. Привяжу тебя к дереву и оставлю на съедение волкам. Дашь мне денег? И Цзин Юань, разумеется, полез в карман. Отсчитав две кроны, он протянул их девчонке, и та, зажав монеты в кулаке, неуклюже поклонилась: — Спасибо, — пробубнила она застенчиво, а Дань Хэн вдруг понял, что Цзин Юань — первый дурак, купившийся на ее сомнительное очарование. Ну и ладно. Он сам еще был ребенком. Девятнадцать лет от роду — это так, ничто. Только-только оторвался от маминой юбки и позволил себе посмотреть на настоящую жизнь в дверную щелочку. Ничего удивительно, что он так хорошо ладил с детьми. — Делать тебе нечего, — сообщил Дань Хэн тут же, как девчонка побежала искать себе другую добычу. — Отец-пьянчуга их отберет и просадит в пабе. — Или она купит по куску пирога и себе и друзьям, — ответил Цзин Юань безмятежно. — Хватит тебе. Посмотри, как вокруг хорошо. Вокруг трепыхались растяжки флажков, похожих на пойманную макрель, играли несмазанные шарманки и одурительно пахло жареными каштанами. Дети, все как один перепачканные золой, хохотали и бегали от одной палатки к другой, выклянчивая мелочь и угощения. Самая бойкая группа затесалась в очередь желающих сыграть в боббинг, но их быстро прогнали. Пускать таких мелких к воде боялись — не дай бог захлебнутся в приступе ажиотажа. — Ну? — Цзин Юань задорно похлопал по какой-то расписанной репе, подсвеченной изнутри большим фонарем. — Чего ты такой кислый? Пошли посмотрим представление? Дань Хэн обернулся, неохотно выискивая взглядом сцену. Там уже кто-то заканчивал глотать свои факелы и жонглировать горящими булавами, чтобы уступить место труппе кукольного театра. В сегодняшней программе стояло бессменное «Панч и Джуди», и Дань Хэн бы прошел мимо, но вспомнил, что Цзин Юань ничего такого не видел. Ему-то, наверное, интересно. — Без разницы, куда, — вздохнул он смиренно и поискал глазами самую чистую палатку с каштанами. Хотелось чего-нибудь пожевать — в желудке было пусто со вчерашнего вечера. — Просто давай возьмем еды, пока ничего… Взгляд наткнулся на бочку с яблоками, и Дань Хэн подавился своими же словами. Там, в толпе восторженных, он безошибочно нашел знакомый образ — волосы с проседью, экзотическая заколка в волосах, рубашка на завязках и потертые сапоги. Инсин опирался ладонями на деревянную стойку позади себя, и Дань Хэн позорно спустился взглядом ниже. Плотные шерстяные штаны были слегка малы Инсину в заднице — напряженные ягодицы выглядели так, будто их давно не… — …началось. Не шлепали. Их давно не шлепали. Ни рукой, ни членом. — Все хорошо? — спросил Цзин Юань, и Дань Хэн пару раз часто моргнул, а потом мгновенно прекратил пялиться. — Все хорошо, — сказал он так спокойно, словно вообще не взял в толк, о чем речь. — Так ты будешь каштаны? — Ой, — Цзин Юань вдруг свернул туда, куда было недозволено; туда, где Инсин стоял у бочки и мастерски не замечал ни Дань Хэна, ни его страждущего взгляда. — Там яблоки нужно ртом ловить, да? Пойдем? У Дань Хэна сжалось все нутро. Наказание за мужеложство ему было очень хорошо знакомо — по меньшей мере двухлетняя каторга. Это тебе не труп украсть, стащив с него одежду, за что дай бог штраф впаяют, пожурят да отпустят. Это как забраться в могилу, спустить с трупа портки и трахнуть на глазах у всего Лондона, а потом уволочь себе домой. Отвращение публики и последующее наказание были бы соразмерны. Представилось вдруг, как исказилось бы от неприязни лицо Цзин Юаня, если бы он узнал. В Китае, наверное, с этим было мягче? Дань Хэн не был уверен, но почему-то представлял себе все очень отчетливо: злые складки у носа, брезгливо искривленный рот и сощуренные глаза. — Ты же хотел посмотреть театр, — он пытался звучать ровно и убеждал себя, что Цзин Юаню нечего подозревать. Мало ли, на кого там кто пялится. — Ну да, — Цзин Юань удивленно улыбнулся. — Но еще же четверть часа до начала, да? Давай хотя бы поближе подойдем? Активное сопротивление было бы чудовищно подозрительным, и через полминуты Дань Хэн уже изо всех сил старался не пялиться на Инсина и его миловидную спутницу. У девушки были очаровательные белокурые волосы, то и дело падающие в бочку, и напрочь отсутствовали навыки ловли яблок. — Дай-ка я с тобой, — сказал вдруг Дань Хэн Цзин Юаню и сделал шаг вперед. Им захлопали, а дети, которых снова не допустили до веселья, разочарованно завопили. Дань Хэн закатал рукава рубашки, склонился над бочкой под — наконец — дозволенным взглядом Инсина… …И вот он уже натягивал его на член там, где от них в панике и смущении поразбежались даже помойные крысы. Воняло отстойником, но Дань Хэн уткнулся лицом Инсину в распахнутую грудь и потрясающе себя чувствовал, дыша его мокрой кожей. Ногти впились в прогнутую поясницу, и под сдавленное мычание Дань Хэн ускорился. Он трахал Инсина почти на весу и слышал, как шлепают яйца по его заднице. Разогретое сексом ореховое масло щекотно и тепло стекало по мошонке, а Инсин весь раскрывался для него, разводил бедра и подставлял припухший анус. — Не ной, — взмолился Дань Хэн сипящим шепотом. — Не ной, придурок, нас же услышат. Он не ныл — наверное, так просто казалось от тычущего в затылок липкими пальцами страха. Дань Хэн видел, как Инсин зажимал рот и нос рукавом, выгибался и скреб спиной по кирпичной кладке. А потом плотно, почти насильно прижал его голову к своей груди, и Дань Хэн чуть не лишился ума. Губы интуитивно, как у телёнка, нашли вставший сосок и весь его облобызали. Инсин не сильно далеко ушел — с тихим, задавленным стоном он сперва сжался, а потом снялся с члена и упал на колени, словно неистово верующий. Грязный презерватив нырнул в карман, а губы обхватили налитый кровью член. Дань Хэн чуть не завыл, пряча рот в ладони. Не осталось сил даже озираться по сторонам — Инсин высасывал из него все разумное и человеческое, и кончая ему в сжавшуюся глотку, Дань Хэн думал только о том, как сейчас же заполнит собственный рот его членом. Вкусным, горячим и, прости господи, таким желанным. А уже когда выпил все до капли спустя пару жалких минут, облизал губы и набросился на Инсина с поцелуями. Его руки, горячие и сильные, обняли Дань Хэна за талию, и где-то там, среди шепчущих острых фраз, Инсин надел ему на палец искусно выпиленное кольцо с маленьким алым камнем. Чтобы не было странных вопросов, Дань Хэн повесил его на цепочку под рубашку. Они были вместе целый год, и если бы родились где-то в племени древних аборигенов, Дань Хэн бы стал в нем вождем, изменил все социальные нормы и подвел однажды Инсина к какому-нибудь костяному алтарю. Мой, мне, мое — все существо Дань Хэна изнывало от желания схватиться за Инсина четырьмя конечностями. Здесь, на ярмарке. Стоять между ним и Цзин Юанем, держать Инсина под руку и смотреть на глупую кукольную сценку. Там, в ювелирной мастерской. Читать лекции у Инсина за спиной и судачить о посетительницах с уродскими перьями в вычурных шляпках. Делить скудную постель. Пить его чай из сомнительной чистоты бездонной чашки. Целовать его наполовину седую макушку. Глупо было думать, что при жизни им станет это доступно.

7 мая 1833 года

— Эй, эй, эй, — Цзин Юань встревоженно держал его за плечи. — Дань Хэн? В чем дело? Дань Хэн попытался пошевелить губами, но не смог. Онемевшие пальцы дрогнули, и Цзин Юань подхватил фонарь, который неминуемо спалил бы все, что было в могиле. — Дань Хэн? — он сперва заглянул ему в глаза, а потом уставился на… Нет, нет, нет, это был не Инсин. Это был труп. — Ты знал его? — Цзин Юань заговорил тише, и Дань Хэн почти перестал его слышать. Какой-то осязаемый ужас придушил его и вытеснил здравый смысл. Нужно было сказать «нет», но Дань Хэн прошептал, давясь воздухом: — Да. Он знал о нем все. Каждую мимическую морщину на лице, каждый шрамик и каждую родинку. Целовал каждую костяшку его грубоватых пальцев и под покровом мастерской был моделью для его набросков. Надевал на голую грудь тяжелое колье, небрежно прикрывал бедра тканью и элегантно ложился на софу, пока Инсин рисовал. Примерял его украшения перед зеркалом, а Инсин заставлял пересказывать свежие лекции. Зачем-то шутил, что когда станет немощным и дряхлым, его молодой любовник-врач будет ставить ему пиявок, а Дань Хэн морщился — не такая большая разница у них была в возрасте. Тишина затягивалась, как петля на глотке. Цзин Юань вдруг ровно сказал: — Давай вернем все, как было. Скажем, что… тело уже забрали до нас. Дань Хэн отпустил собственную грудь, глубоко вдохнул и тут же пожалел — захотелось блевать. В гробу уже запахло той самой гнилостной сладостью, которая была свойственна покойникам на вторые сутки после смерти. У Инсина потемнели губы и залегли тени в уголках рта, но если бы не монеты на веках — казалось бы, что он спит. Дань Хэн пошатнулся и охрипше сказал: — Я сам. Дай мне побыть здесь. — В… могиле? — спросил Цзин Юань неуверенно. — Нет, конечно, — этот глупый вопрос будто вдохнул смелости, и Дань Хэн резко повернулся. — Подсади меня. Я помогу тебе выбраться. А когда Цзин Юань ушел, и Дань Хэн понял, что на кладбище остался только он да спящий, опьяневший сторож — медленно, оскальзываясь на мокрой земле, спустился обратно в гроб. Чертовы твари ему даже не положили чего-то мягкого под голову. Дань Хэн скривился, зажимая лицо рукой и чувствуя набежавшую влагу в уголках глаз — величайший мастер, которого он когда-либо знал, валялся мешком костей в безымянной могиле. Они вдвоём чуть не утащили его в анатомический театр, чтобы оголить до самых мудей перед заинтересованными студентами. Преподаватель бы важно взял скальпель, и… — Боже, — выдохнул Дань Хэн сипяще, не смея прикоснуться. Ему хотелось сделать это еще один раз на прощание. Всего один последний раз. — Инсин… Ладонь Инсина, теплая и шершавая, вдруг крепко сжала даньхэново запястье.