hengren week 2025

Когда узкие окна кузницы пылали жаром, ладовцы говаривали: это добрый знак. Вот-вот мастер завершит работу, раздаст по маленькой подковке всякой пришедшей женщине и ребенку, старейшина благословит каждого, коснувшись пальцами макушки и угостив горстью черники, а потом можно будет и посудачить. — Видел, как мастер молот бросил? — прошептал Яньцин. — Пап, пап, ты посмотри! — Ох ты, — Цзин Юань улыбнулся и взял Яньцина за дрожащий от восторга кулачок. Все его лицо, румяное и розовое, как свежий пирожок, было перемазано лиловым ягодным соком. — В самом деле, погляди — прямо у горнила. Думаешь, ждать нам гостей? — Это к нам мастер и старейшина в гости придут? — догадался Яньцин восторженно. У него были свои коварные мотивы: Дань Фэн давал потрогать свою рогатую диадему и костяное ожерелье, а Инсин всякий раз приносил какую-то смешную глиняную птичку, в хвостик которой можно было оглушительно свистеть, пока Яньцин в порыве страсти не разбивал ее. Ревел так, что приходилось идти к кузне и просить еще одну — только, пожалуйста, с красной грудкой и ласточкиными крыльями. Другую в этом доме не примут. — Как это связано? — проворчал Инсин, и Яньцин надул щеки. — Мастер, ты что, — он заговорил так возмущенно и потерянно, словно сам не узнал это от Цзин Юаня минуту назад, — приметы не знаешь? — Не знаю. Из вредности к вам не приду, — сказал Инсин. Золотые глаза Яньцина тут же стали круглыми и большими, как два солнца. — И Дань Фэна к вам не пущу. — Мастер обманывает?.. — спросил Яньцин у Цзин Юаня тихо и тревожно. И Цзин Юань бы ему ответил, но заговорил Дань Фэн: — Конечно, он тебя обманывает, — голос его, бархатный и баюкающий, слегка угомонил яньциново беспокойство, а затем обратился к Инсину: — Ты что, совсем от одиночества ума лишился? С ребенком пререкаться вздумал? Скрестив руки на груди, Инсин глядел с нежной насмешкой, Дань Фэн — серьезно и вопрошающе. А Яньцин, воспользовавшись тем, что на него никто больше не обращал внимания, прошептал, указывая на почти пустое лукошко: — Можно мне будет еще черники? — Не знаю, — ответил ему Цзин Юань и посадил себе на коленку. Яньцин на всякий случай подобрался ближе к отцовской груди и засопел, сжимая в ладошке подкову — такую маленькую, будто ей должны были подбить копытце новорожденного козленка. — Нужно спросить у старейшины. Вдруг он еще не всех детей угостил? — Всех, — отрезал Дань Фэн строго, не сводя с Инсина взгляда. — Но это — не угощение. Это часть священного обряда, и… Под его сердитую, шипящую нотацию Инсин отдал Яньцину и его сияющей улыбке всю чернику, скатившуюся россыпью на дно лукошка.

***

Когда уголь ссыпался под наковальню, Инсин отвратительно выругался, а Дань Фэн, не отрываясь от ступки, заметил: — К дороге. — Ты у меня сейчас отправишься к дороге, подаяния просить, — огрызнулся Инсин, собирая шипящие угли в мокрую рукавицу. На всю кузницу встал мерзкий дух жженой кожи, и это отвратительно смешалось с вонью полыни. Дверь Инсин распахнул, не думая; холодный ночной воздух вспорол легкие и пустил гусиную дрожь по коже. Вздрогнув, Дань Фэн плотно закутался в индиговые одежды. — Поезжай, — попросил он неожиданно мягко. — Два дня пути туда, два — домой. Невелика беда. Инсин плотно сжал губы, но промолчал. Тяжелое, горячее овчинное одеяло, которое он содрал с потолочной балки, грубо легло Дань Фэну на плечи. — Поезжай, — сказал Дань Фэн настойчивее, и взял Инсина за руки, не позволив отойти. — Все племя беспокоится. — Это ты привил им столько суеверий, — Инсин попытался высвободить ладони, но сделал это без усердия. — Ты теперь и расхлебывай. Не ранее, чем в полдень текущего дня Цзин Юань пришел к ним в кузницу с Яньцином на руках, и пока Яньцин был занят уничтожением оставшейся черники, тихо рассказал: в поселении, мол, неспокойно. Какая-то погань переполошилась, пустила слух по соседям, соседи передали его другим соседям, и в конце концов все пришли к единому мнению — обереги, что сделал Инсин для защиты племени, кто-то разрушил. — Да что с тобой? — спросил Дань Фэн, потянув к себе ближе. Мягкие, не обезображенные работой руки коснулись горячего, влажного от жара лица, погладили по щекам. — Инсин, ты что?.. Он вдруг едва заметно улыбнулся. Это движение уголков рта вверх было для него таким несвойственным, что Инсину тут же захотелось его поцеловать. — Ты что, вдруг стал верить в дурные знаки? — Дань Фэн прижался губами к его подбородку и потерся носом о нос. — Кто ты, чужак? Что ты сделал с моим неверующим мужем? Под его ласковым ртом растаяла безобразная злая складка у Инсина между бровями. Не сдаваясь, Инсин слегка боднул его лбом в лоб и затих, но руки сжали точеную спину под одеялом. Не верил он ни в какие знаки. Ни в приметы, ни в суеверия, ни в магию — жизнь ведь была проста, как разведение огня. Если год был дождливым и влажным, то к осени взойдет богатый, щедрый урожай, и скот будет сыт всю зиму. Подвалы домов заполнятся зерном, всякий сможет на колядки забить себе поросенка и выбросить часть ценного мяса в пустоту, поднося его духам предков. Если не усердствовать с охотой — зверь не станет пугливым, будет искать себе пропитание в привычных местах, и ловить его будет легко. Нет, все это было бессмысленно и излишне. Людям было проще верить в то, что если летом не было дождей, то это боги разгневались и лишили их пропитания. За что гневались боги? Почему им было не плевать с высоты своего созидательного существования на простых поселян? Как именно от божьего гнева спасали мотанки в виде оленей? …Ну, об этом Инсин не спрашивал. Их с Дань Фэном работа была в том, чтобы держать племя в порядке, а не просвещать тех, кто вовсе этого не желал. — Пойдешь со мной? — спросил Инсин одними губами. Инсин не верил ни в богов, ни в камни с витиеватыми царапинами, но что-то грызло его изнутри. Странное, глупое чувство, будто он что-то забыл и никак не мог вспомнить; будто его разум еще не понял что-то, что поняло сердце. Дань Фэн принялся расплетать его черные косы, прочесывая волосы пальцами, и покачал головой. — Не дело нам племя бросать из-за такой глупости. Вопросы задавать будут. Иной раз что случится — сразу заподозрят, что дело хуже, чем простые слухи. И добавил, плавно сбросив с себя одеяло: — Дверь притвори и сними одежду. Кажется мне, ты так сердит, потому что мы с тобой целых две ночи постель не делили.

***

Дожди и ветер слегка истерли глубокие белые борозды, складывающиеся в неровный солярный круг, но все же каменная глыба на перекрестке лесных тропинок была совершенно недвижима. Глиняный олень, спрятанный в дупле родового дерева, лежал на прежнем месте — внутри него даже глухо затрепыхался старый уголек. Никуда не пропала и большая, вымазанная растрескавшейся синей краской подкова. Инсин нашел ее торчащей в том же дереве, прямо по центру морщинистого соснового ствола. Перья, ленты на ветвях, амулеты, привязанные к крупным камням, шесты с расписанными полотнами — все было там, где положено. Стоило бы радоваться, что ни к чему оказался вещевой мешок, который Инсин забросил на плечо, только почему-то с каждым целым оберегом странная, зудящая тревога в его груди множилась. Он вдруг сам себя забоялся. Может, так гипнотически действовали сумерки и все эти обережки вокруг, но безотчетно и одуряюще сильно хотелось домой. Не стоило идти впотьмах через лес, но Инсин не стал ждать и искать себе место для привала. Скромный, тоскливый рассвет застал его уже в пути.

***

Только никто в поселении не встретил его привычной широкой улыбкой, не спросил: что там в лесу? Все ли ладно? Никто не вынес угощений, от которых прежде Инсин лишь отмахивался, а у пары прошедших девушек в опухших глазах стояли свежие слезы. Не подумав, Инсин схватил одну из них за руку — не позволил пройти. — Где старейшина? — это вырвалось само собой, прежде чем более общий вопрос успел появиться в голове. — Что случилось? — Не спрашивай нас, мастер, не спрашивай! — заголосила вдруг ее подруга, и девушка, вторя ей, заревела во всю мочь, зажмурившись. — Мастер, всем сущим тебя заклинаю, не спрашивай! Там, посреди дороги, Инсин стоял, омертвевший и пустой. Что-то страшное ударило ему в голову, как обезумевшая лошадь, и на неверных ногах он бросился к дому, срезая путь через чужие грядки. Тишина. Ни единого звука — ни привычных праздных гуслей, ни мурлыкающего пения. Даже птицы будто все передохли и не смели пискнуть, не то что выдать заливистую трель. А над входом какая-то вездесущая тварь уже повесила венок — траурный венок из полыни и чертополоха.

***

— Прекрати, Инсин! — Цзин Юань почти со звериным рычанием отпихнул его от двери — Инсин, словно одержимый злыми духами, рвался покинуть дом. — Хватит! Нечего тебе там делать! — Почему?! — заорал Инсин, ударяя Цзин Юаня в грудь обеими руками. — Никто больше не хочет видеть мастера печи?! — Потому что ты ума лишился, — сказал Цзин Юань неожиданно спокойно. — Вот, почему. Ладовцы наделили Цзин Юаня титулом нового старейшины, облачили его в индиговые одежды, и он смастерил себе новую рогатую диадему. Рога на ней были еще розоватые — во-первых, Цзин Юань до звания мудрейшего еще не дорос, во-вторых, оленя забили вот-вот, на днях, и даже труп остыть не успел, как Цзин Юань уже украшал рога обожжеными глиняными бусами. Они тонко звенели при ходьбе, и когда Инсин впервые это услышал, то в самом деле будто лишился рассудка. Звук был знаком ему до каждого перелива, но в то же время отличался. Поступь Цзин Юаня была тяжелее. При Инсине ничего из этого он не носил и правильно делал. — Вы прыгаете не через костер, — прохрипел Инсин, — вы прыгаете по его костям. — Боги, — Цзин Юань встряхнул его за плечи и зло выдохнул. — Инсин, злись на меня, ненавидь, если тебе это нужно, но прекрати ненавидеть простых людей. Они ничего не могли поделать. Все просто пытаются пережить это горе. Пусть уродливо, пусть как умеют, но им ничего больше не остается. Цзин Юаню было, ради кого держаться, и он держался. Спустя три полные луны Яньцин совсем прекратил спрашивать, когда они снова пойдут в гости к мастеру и старейшине, потому что теперь приходили домой к ним. Соседские дети приносили в карманах землянику и дикие груши, сражались вместе с ним с сорняками, и жизнь его снова стала полной и счастливой. У всего племени. Осталось сделать самую малость — вынудить Инсина обучить другого мастера, как ему и было положено. Двенадцать лун тому назад они с Дань Фэном приглядели себе девчонку и даже поговорили с ее родителями. Все были согласны, только вопрос это был не сиюминутный. Вот тогда-то, как новый мастер появится, жизнь вернется в привычную колею. Будто не существовало никакого Дань Фэна, и Цзин Юань носил рогатую диадему столько, сколько себя помнили даже дряхлые старики. А Дань Фэн — так. Цена ему — небрежно выброшенный к священным камням кусок поросятины дважды в год. Ведь уже новый старейшина будет раздавать ягоды и варить травы, а новый мастер — проверять эти бесполезные, бестолковые побрякушки. — Инсин, — Цзин Юань опустился перед ним на корточки, и Инсин понял вдруг, что осел на холодный пол. Их дом не топился уже много дней. — Я прошу тебя, останься сегодня дома. Хочешь, я дам тебе сонного отвара? Его нельзя было винить. Три луны, вместо того, чтобы вовсю осваиваться на новой роли без должного обучения, Цзин Юань приходил в этот проклятый дом, с которого Инсин в припадке слепой ярости сорвал полыневый венок. Пытался накормить и насильно поил сонным отваром. Работал он ужасно — Дань Фэн что-то там рассказывал ему на словах, и Цзин Юань варил, как умел, но вместо забытья приходили только кошмары. — Ничего не нужно, — сказал Инсин тяжело. — Уходи. Я буду здесь. И вскоре он остался один — рядом со столом, за которым они ели, у сундуков, в которых они держали одежды, и у ложа, на котором они спали. В последнюю ночь, проведенную вместе, Дань Фэн опустил голову Инсина себе на грудь, бесчисленный раз признаваясь в любви сбитым сердцебиением, и тихо пообещал: — На Ивана Купала, как все разойдутся, отправимся к озеру. — Зачем? — спросил Инсин лениво, а Дань Фэн убрал завившиеся волосы с его лица. — Встретим рассвет. К тому же, я хочу поглядеть на распустившиеся кувшинки в твоих косах. Поднявшись с места и едва не рухнув на сломанном пороге, Инсин покинул дом, оставив за собой лишь холодный очаг и заколоченные окна. А пришел в себя у озера. Кожа горела; там, где ветви кустов и бурьян хлестали все его изуродованное работой тело, вспухли алые, свербящие болью полосы. Шрамы налились фиолетовым — у воды было холодно, и Инсин вдруг обнаружил, что покинул дом в одних лишь штанах и исподней рубахе. Босые ступни кровоточили. Где-то он рассек и сбил их об острые камни. — Ну и что за вид у тебя? — спросили его тихо. — Ты же мастер, Инсин. Неужели ты так спешил к озеру, что… На коленях, не поднимаясь, Инсин бросился туда, откуда доносился голос. Скрюченные пальцы вцепились в чужие ноги, и он беззвучно завыл, прижавшись к ним головой. Там, под руками, не было тепла и живой плоти — только ощущение сухого, но осязаемого холода. Как если бы Инсин схватился вдруг за зимний лед на озере. — Инсин, — бархатный, нежный шепот теперь раздался у самого уха, — тише, душа моя. Дань Фэн не взирал сверху, а опустился на колени, и они заключили друг друга в нетерпеливые, измученные объятия. Грудь Инсина пронзило болью и холодом, но отстраниться он не смог. Прекрасный Дань Фэн, чьи глаза теперь были какого-то необыкновенного, волшебного цвета, беспорядочно гладил его по волосам, по лицу, по спине. Там, где он касался одежды, почему-то оставались мокрые пятна. — Что ты наделал? — спросил Инсин хрипло. С его лица все текло и текло — слезы, сопли да слюни. — Зачем ты это сделал? Зачем? Ответа не было. — Дань Фэн, зачем?! В ту ночь, что Инсин начал свой путь к дому обратно из леса, Дань Фэн, по слухам, ушел к озеру. И когда не вернулся наутро — в поселении забили тревогу. Кто-то решил, что старейшину к себе призвали боги, и он отлучился в пещеру предков. Кто-то мыслил прозаичнее — верно, затосковал по мужу и отправился навстречу. Уже к вечеру придут вместе и нужно будет встретить их пирогами да кашей. И только несколько добровольцев решили, что нужно бы сходить к озеру, проверить, не случилось ли дурного. Нашли в воде. Даже потемневшие от влаги, яркие синие одежды выделялись неестественным пятном в зеленой глади. — Не смог больше терпеть, — ответил Дань Фэн тихо и указал на голову. — Невыносимо было. Да и знали мы с тобой, что рано или поздно так случится. Вот, в чем была соль. Поселение, которое Дань Фэн берег и лелеял, как мать своего новорожденного, плакалось ему обо всем на свете. О, мудрейший, кажется, муж мне мой неверен — не взглянешь ли? О, мудрейший, дочь моя вовсе не желает рожать для меня внуков — скажи, не злые ли духи ею овладели? О, мудрейший, сестра моя — охотница. Не обережешь ли ты ее от зубов и когтей? Дань Фэн раздавал амулеты, варил травы, благословлял на охоту, благословлял скот, благословлял детей. Благо, благо, благо — и будто все это благо чужим превратилось в ту мучительную головную боль, которая отнимала у него силы много лун подрял. — О, — сказал тогда кто-то весело, — кровь из носу — к долгой жизни. Дань Фэн вытер кровавую колею под носом и поспешно удалился, а Инсин возненавидел того, кто это брякнул. Может, боги и существовали, но не было в них ничего справедливого. Потому что тот, кто берег целое племя и был опорой для каждого в нем — убил себя. Настолько ему было невыносимо больно. Но беспросветные идиоты, разумеется, сказали бы — не посылают боги тех испытаний, которых человек не мог бы вынести. — Как же ты меня нашел? — спросил Дань Фэн, касаясь щеки, и Инсин сорвал его руку, горячо осыпая поцелуями белые пальцы. — Какая разница, — он шумно вздохнул и зарылся лицом в изгиб плеча, пытаясь понять, найти знакомый запах — травы и вода. — Хватит и того, что больше не потеряю. Могла ли навь знать о том, что происходило в поселении? Видел ли Дань Фэн весь тот ужас, всю ту мерзость?.. Кто знает. Важным было лишь то, что он не отговаривал его, когда Инсин решил остаться.

***

— Папа, — сказал Яньцин сонно, — там старейшина и мастер. Еще не прошло столько времени, чтобы Яньцин смирился — старейшины больше нет. И мастера, в сущности, у них не было тоже, потому что тот, кого они все звали Инсином, тоже погиб три луны назад у того же озера. Но Цзин Юань не говорил об этом. Не с ребенком до того крошечным, что ему сложно было забираться на табуретку. — Цыпленок, — ответил Цзин Юань вымученно. — Мастер спит у себя дома. — Нет же, — возразил Яньцин, указывая маленьким пальцем в сторону дороги, ведущей к озеру. — Там мастер и старейшина. Ты что, не хочешь подойти к ним? А, — он вдруг догадался, — старейшина рассердится, если увидит, что ты носишь его рога? Хвала богам, никто не слышал этого отступнического ужаса. Цзин Юань почему-то повернул голову туда, куда ему показывали, и, разумеется, не увидел там ничего. Каков рассвет будет после купальской ночи — таков и год. Говаривали ладовцы, если заря кровавая, и солнце блещет чем-то злым, как недоброе око, то жди за ним следом потерь да расплаты.