Заметки рыцаря

Цикл воспоминаний о лагере Заметка 9 — Вечер (2) 11 сентября 2022 — Это… не из-за тебя, — выдавила я сквозь стиснутые зубы. Голос был хриплым, чужим. — Это я… У меня… бывает. Я не могла сказать правду. Не могла объяснить, что её прикосновение, даже желанное, даже инициированное мной, запустило древнюю, смертельную программу. — Понятно, — сказала она. И снова это проклятое «понятно», которое ничего не объясняло, но всё принимало. — Ты… ты хочешь, чтобы я ушла? — Нет! — сорвалось у меня резче, чем нужно. — Останься. Просто… помолчи. И она молчала. Сидела на полу, прислонившись к моей тумбочке, и просто была здесь. В одной комнате с моим позором, с моим сломом, с последствиями моего дикого, непрошенного поступка. Агония медленно отступала, оставляя после себя ледяное, тошнотворное опустошение и стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Я поцеловала её. И тут же развалилась на куски. Какой в этом смысл? Какая в этом сила? Только слабость. Только уязвимость. И тишина между нами теперь была другой. Она была тяжёлой, нагруженной всем несказанным. Но она не была пустой. Она была заполнена её присутствием. Тем, что она не убежала. Не закричала. Не назвала меня психопаткой. Она просто осталась. В «ахуе», да. Но — осталась. В комнату вернулась тишина. Не та, что была раньше — ленивая, нейтральная. А густая, взрезанная криком, которого не было. Я сидела, вцепившись в край матраса, и смотрела в одну точку на полу. Тряска началась в кистях — мелкая, неконтролируемая дрожь, словно по проводам под кожей пустили ток. Я спрятала руки под колени, но это не помогло. Дрожь пошла внутрь, заполняя всё тело холодной вибрацией. Лера сидела на полу у своей кровати, неподвижно. Я чувствовала её взгляд на себе. Он обжигал. — Саша, — её голос прозвучал тихо, осторожно, будто она боялась разбить что-то хрупкое. — Ты… хочешь, чтобы это повторилось? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и нелепый. «Это». Оно. Поцелуй-срыв. Авария. Она спрашивала, хочу ли я новой аварии. Я не ответила. Не могла. Я встала. Ноги были ватными, но держали. Я прошла три шага до своей кровати, как по канату над пропастью, и упала на неё лицом в подушку. Спиной к комнате. К ней. Это было бегство. Трусливое, детское, но другого выхода не было. Тело отказывалось подчиняться, разум был заполнен белым шумом паники. Объяснять? Какими словами? «Извини, я тебя поцеловала, а потом меня вырвало воспоминаниями»? Нет. Тишина стала оглушительной. Давила на барабанные перепонки, на виски. В ней было всё: её шок, моё отчаяние, невысказанный вопрос, который она задала, и моё молчание в ответ. Стыд накрыл с головой, тяжёлый и липкий, как смола. Я слышала, как она тихо вздохнула. Не с досадой. С растерянностью. Потом — шорох. Она встала. Я замерла, ожидая, что дверь захлопнется. Но шаги направились не к выходу. К кровати. Она просто легла. Мы лежали в одной комнате, повернувшись спиной друг к другу, разделенные всего парой метров и целой пропастью из паники, стыда и невысказанного. Тишина гудела. В ней не было мира. В ней было ожидание. И страх. И вопрос, который так и остался висеть в воздухе, раскачиваясь между нашими кроватями, как лезвие. Всё было сломано. И я не знала, можно ли это починить. И хочу ли я, чтобы это починили. Потому что любая попытка «починить» означала — говорить. А говорить было не о чем.