Инерция поломки. Том 3.

Поезд мерно покачивался, унося Клэр из Бостона обратно в тишину вермонтских лесов. Она смотрела на свое отражение в темном стекле и думала о том, что скрыто за фасадом «доктора Беннет». Иногда она ловила себя на пугающей мысли: что, если бы Марта или любой другой её пациент узнали, с кем она ужинает? С кем делит быт, чьи шаги слушает по ночам в соседней комнате? Её пугало не столько осуждение общества, сколько гипотетическая реакция самых травмированных из её подопечных. Она знала, что некоторые из них не вскрикнули бы от ужаса. Они бы понимающе кивнули. И этот призрачный кивок был страшнее любого проклятия. В своих исследованиях она вывела формулу — болезненную, извращенную логику, по которой жертва пытается оправдать своего насильника. Неважно, было ли это сексуальное насилие, физическое или ментальное — мозг судорожно цепляется за любой проблеск человечности в агрессоре, чтобы не сойти с ума от осознания, что тебя сломал абсолютный монстр. Ненавидеть и оправдывать одновременно — это была её личная повседневность. «Мой стокгольмский синдром — это особый подвид», — думала она, прислонившись лбом к холодному стеклу. — «Я — та редкая жертва, которой позволили наблюдать за раскаянием своего мучителя». Это была роскошь, ставшая пыткой. У миллионов женщин по всему миру не было этого шанса. Их насильники либо исчезали, либо оставались в своей безнаказанной тьме. А у неё был Габриэль. Раскаявшийся. Тихий. Чинящий часы и варящий кофе. И эта его трансформация была для неё ежедневным напоминанием о том, что она не может просто закрыть эту главу. Раскаяние агрессора не лечило её — оно заставляло её бесконечно пересматривать свою боль, искать в ней смысл, которого там не было. Она чувствовала себя самозванкой. Каждый раз, когда она давала советы в центре реабилитации, внутри неё звучал голос: «Кого ты лечишь, Клэр? Тебя бы уволили отсюда через минуту, если бы они увидели твой дом. Ты не специалист, ты — лабораторный образец аномальной созависимости». Это было ненормально. И она это знала. Когда она вошла в дом, тишина встретила её, как старый знакомый. Питер был в своей комнате, а Габриэль всё так же сидел на кухне. Свет лампы выхватывал его сосредоточенный профиль. — Ты слишком много думаешь, Клэр, — сказал он, не оборачиваясь. — У тебя этот специфический шум в голове, когда ты возвращаешься из Бостона. Шум самосуда. — А ты слишком много чувствуешь, Габриэль, — ответила она, бросая сумку на стул. — Тебе бы стоило поучиться у Питера закрываться. — Питер закрывается от мира. Я же не могу закрыться от тебя. — Он наконец отложил инструмент и посмотрел на неё. — Твои пациенты... они ведь не знают, верно? Что ты — одна из них. — Они думают, что я — идеал устойчивости, — Клэр подошла к окну. — Если бы они узнали правду, они бы либо разочаровались в самой возможности исцеления, либо... что еще хуже, нашли бы в моем примере повод остаться со своими мучителями. Я — плохой пример, Габриэль. Я — ходячая этическая катастрофа. Габриэль медленно встал. Он подошел к ней, но остановился на безопасном расстоянии, чувствуя её колючую ауру. — Возможно. Но именно эта «катастрофа» делает тебя единственным человеком, который не смотрит на них свысока. Ты не жалеешь их из кабинета психиатра. Ты стоишь с ними в одной яме. Просто ты научилась в ней дышать. — Это не жизнь, Габриэль. Это выживание. — Для них это одно и то же, — просто ответил он. — Иди спать, Клэр. Завтра нам обоим нужно быть «нормальными». Тебе — в твоих мыслях, мне — в моей больнице. Она посмотрела на него — на человека, который причинил ей больше боли, чем кто-либо другой, и который сейчас был единственным, кто понимал глубину её лицемерия. Она ненавидела его за это понимание. И, как всегда, это была та самая ненависть, которая крепче любой любви привязывала её к этому месту.