Инерция поломки. Том 3.

Глава: Бостон. Коридоры памяти Бостон встретил её привычным дождем и шумом, который после гробовой тишины Вермонта казался спасительным. Здесь Клэр не была племянницей человека, крадущего силы, или надзирателем монстра. Она была доктором Беннет, консультантом в центре реабилитации жертв насилия. В кабинете пахло старой бумагой и мятным чаем. Напротив неё сидела Марта — женщина пятидесяти лет, чьи глаза напоминали разбитые зеркала. Она пережила нападение три года назад, и с тех пор время для неё остановилось. — Иногда мне кажется, — тихо говорила Марта, комкая в руках платок, — что я всё еще там. На той парковке. Что этот кабинет, вы, этот чай — всё это галлюцинация, которую мой мозг придумал, чтобы я не сошла с ума, пока он... пока он делает со мной это. Клэр почувствовала, как внутри всё сжалось. «Галлюцинация». Как часто Габриэль повторял это слово в их доме? Как часто она сама задавалась вопросом, не заперта ли она в бесконечном кошмаре Мэтта Паркмана? — Вы боитесь, что реальность — это только боль, а покой — это ложь? — спросила Клэр. Её голос был ровным, лишенным профессиональной отстраненности. Она знала этот страх на вкус. — Да, — Марта подняла глаза. — Вы такая молодая, доктор... Вы выглядите так, будто вас никогда в жизни даже пальцем не тронули. Как вы можете понять? Клэр невольно посмотрела на свои руки. Чистые. Гладкие. Без единого шрама. Это была её величайшая ложь. Её тело стирало доказательства её страданий за секунды, лишая её права на «видимую» боль. Она вспомнила, как Габриэль когда-то вскрывал её череп, как пули прошивали её насквозь — и как через мгновение она снова была «как новенькая». — Видимые шрамы — это только половина правды, Марта, — Клэр слегка подалась вперед. — Иногда тот факт, что на тебе нет следов, делает боль еще тяжелее. Вам кажется, что если мир не видит ваших ран, значит, их нет. Но я здесь, чтобы сказать вам: я вижу их. И они реальны. В этот момент дверь в коридоре резко захлопнулась, издав звук, похожий на выстрел. Марта вздрогнула, её лицо исказилось от ужаса, она инстинктивно дернулась и задела чашку с горячим чаем. Крутой кипяток выплеснулся прямо на кисть Клэр. Клэр даже не шелохнулась. Она видела, как кожа на её руке мгновенно покраснела, как начали вздуваться пузыри — и как они тут же начали опадать, исчезая, словно их и не было. — О боже! Доктор, простите! — Марта вскочила, хватая салфетки. — Я такая неловкая, вы же обожглись! Клэр быстро убрала руку под стол, сжимая пальцы в кулак. Боль была острой, настоящей, но она уже угасала, сменяясь тем самым холодным зудом регенерации. — Всё в порядке, Марта. Это просто вода, — Клэр заставила себя улыбнуться, хотя внутри неё всё кричало от абсурдности момента. Она только что исцелилась на глазах у женщины, которая не может оправиться от синяка трехлетней давности. — Видите? Ничего страшного. Марта смотрела на неё с недоумением, но паника начала отступать. Клэр чувствовала себя лицемеркой. Она помогала этим людям, обладая «чит-кодом» на физическое страдание. Но именно в этом и заключалась её новая философия. — Знаете, Марта, — Клэр вернулась к теме, игнорируя пульсацию в руке, которая уже полностью зажила. — Мы не можем изменить то, что произошло на той парковке. Но мы можем изменить то, как эта парковка определяет ваше «сегодня». Вы — не то, что он с вами сделал. Вы — то, что вы делаете сейчас, в этом кабинете. Вечером, сидя в поезде обратно в Вермонт, Клэр смотрела в окно на убегающие огни Бостона. Она думала о словах Габриэля. Он был прав — она действительно перестала изучать «мертвечину» преступников. Но он не понимал одного: помогать жертвам было в разы тяжелее. Потому что каждый раз, когда она видела их боль, она видела в ней отражение собственного «стокгольмского синдрома». Она лечила их, чтобы доказать самой себе, что она не просто приложение к бессмертным мужчинам в её доме. Что она — Клэр Беннет, которая может сочувствовать миру, даже если мир не может её ранить. Когда она вошла в дом в Вермонте, Габриэль сидел на кухне и чинил очередной часовой механизм. Он не поднял головы, но по его спине она поняла, что он почувствовал запах Бостона — запах дождя, кофе и чужого горя, который она принесла на своих волосах. — Как прошел день, доктор? — тихо спросил он. — Я обожглась кипятком, — ответила Клэр, проходя к холодильнику. — И это было самое честное, что случилось со мной за весь день. Габриэль замер, держа пинцет над крошечной пружинкой. Он понял, что она имеет в виду. Боль, которую нельзя спрятать за регенерацией — эмоциональную боль от осознания своей инаковости среди тех, кому она пытается помочь. — Синий огонь? — спросил он, напоминая о словах Питера. — Нет, — Клэр обернулась к нему, и в её глазах была та самая мудрость, которой она набралась в Бостоне. — Просто человеческая жизнь, Габриэль. Обычная, хрупкая, обжигающая жизнь. Попробуй не испортить её завтра в своей больнице.