Инерция поломки. Том 3.

Вечер в доме был непривычно спокойным. Книги по судебной психиатрии и патопсихологии, которые годами громоздились на столе Клэр, сменились трудами по феноменологии, ПТСР и экзистенциальной терапии. Она действительно начала ездить в Бостон — два дня в неделю, которые она называла своей «связью с реальностью». Габриэль нашел Питера на веранде. Тот чистил снег с перил, погруженный в свои мысли. — Она изменилась, Питер, — тихо сказал Габриэль, прислонившись к дверному косяку. — Ты заметил? Питер обернулся, вытирая руки. — О чем ты? — О Клэр. В ней больше нет того цепенения. Раньше, когда она открывала свои учебники, мне казалось, что она копается в собственной могиле. Она изучала «мертвечину» — мотивы убийц, механику насилия, патологию тьмы. Она хоронила себя в этом, пытаясь понять, почему мир так жесток к ней и почему мы такие... такие, какие мы есть. Питер кивнул, глядя в сторону гостиной, где горел свет. — Она перестала смотреть в зеркало, в котором отражаемся мы с тобой, Габриэль. Она начала смотреть на тех, кому мы причинили боль. — Именно, — Габриэль сделал шаг вперед. — Я рад, что она передумала уезжать насовсем, но еще больше я рад, что она перестала быть исследователем маньяков. Спасать надо жертв, Питер. Невиновных. Тех, кто не обладает нашей регенерацией и не может просто «отрастить» разрушенную душу. Позже, когда Питер ушел к себе, Габриэль зашел в гостиную. Клэр сидела в кресле, обложенная конспектами. Она выглядела уставшей после бостонских консультаций, но это была живая, человеческая усталость. — Бостон тебя выматывает, — заметил он, присаживаясь напротив. — Это лучше, чем выматываться от тишины в этом доме, — не поднимая глаз, ответила она. — Там люди, Габриэль. Настоящие люди с разорванными связками в душах. — Я видел твои новые записи, — осторожно начал он. — Психология на стыке с философией. Помощь пострадавшим. Знаешь... я рад. Клэр подняла голову, и в её взгляде на мгновение вспыхнул тот самый холодный блеск, который он так хорошо знал. — Рад? И почему же? — Потому что ты перестала хоронить себя заживо. Ты годами изучала уголовную психиатрию, словно надеялась найти там инструкцию, как разобрать нас и особенно меня, на части. Ты изучала мертвечину. А теперь ты помогаешь тем, кто остался в живых. Это правильно. Преступники не заслуживают твоего времени. Его заслуживают жертвы. Клэр на секунду замерла. В её голове уже созрел едкий ответ. Она хотела сказать: «О, опять этот нарциссизм раскаявшегося грешника? Ты радуешься моему выбору, потому что он оправдывает твое существование? Потому что тебе легче спать, когда я лечу раны, подобные тем, что наносил ты?» Она почти видела этот «синий огонь», о котором говорил Питер, и это её раздражало. Ей казалось, что он снова пытается присвоить себе её прогресс, сделать её исцеление частью своей истории искупления. Но она посмотрела на него — на его спокойное лицо, на то, как он больше не пытается казаться выше или ниже неё — и передумала комментировать. Она просто закрыла блокнот. — Я делаю это не ради тебя, Габриэль. И даже не ради Питера. — Я знаю, — мягко ответил он. — В этом и суть. Раньше всё, что ты делала, было реакцией на нас. Теперь ты делаешь это ради них. Тех, у кого нет второго шанса. — У жертв ПТСР нет возможности «перезагрузиться», — тихо сказала Клэр. — Они помнят всё. И я помню. Моя «неуязвимость» всегда была ложью, ты же знаешь. Я восстанавливаюсь снаружи, но внутри я такой же рельеф из шрамов, как и мои пациенты. Наверное, поэтому они мне верят. Я не просто теоретик. Я знаю, каково это — когда тебя ломают. — Ты помогаешь им не замерзнуть в том моменте, когда это случилось, — Габриэль встал. — Как ты не дала замерзнуть мне. Только теперь это... чище. Без крови на руках. Клэр проводила его взглядом. Ей хотелось съязвить, вернуть его на землю, напомнить о «докторе Менгеле», но она промолчала. — Два дня в неделю в Бостоне, — проговорила она самой себе, когда он вышел. — И пять дней здесь, с вами. Она снова открыла тетрадь. На полях было записано: «Смысл страдания не в самом страдании, а в том, во что ты его претворяешь». Она поняла, что Габриэль, при всей своей невыносимой манере быть «самым умным в комнате», был прав в одном: она перестала быть патологоанатомом собственной жизни. Она стала врачом. И, возможно, именно это позволило ей распаковать чемоданы и остаться в Вермонте.