Королевский долг и дурацкая любовь

Тишина в личных покоях Феликса была особого свойства. Она не была мирной — она была густой, насыщенной запахом детской присыпки, тёплого молока и невысказанных слов. Эта тишина давила на барабанные перепонки, как вода на большой глубине. Феликс сидел у колыбели, ритмично покачивая её ногой. Лукас, наевшись, засыпал, посасывая во сне кулачок. Всё было тихо, правильно, размеренно. И от этого хотелось кричать. Его спасли от этого срыва шаги в прихожей — слишком громкие и уверенные для слуги. Дверь распахнулась без стука, и в комнату, пахнущую орехом и горьковатой иронией, влетел его средний брат, Хан. — Ну, вот и я! — возвестил он, сбрасывая с плеч накидку, отороченную не то соболем, не то горностаем — Феликс никогда не разбирался в этих тонкостях. — Как поживает новоявленный королевский супруг? А, вернее, уже родитель! Дайте взглянуть на сокровище! Хан был похож на ожившую гравюру: тёмные, блестящие волосы, собранные в искусный хвост, острые черты лица, делающие его похожим на хитрую лесную белочку. И глаза — чёрные, быстрые, всевидящие. Он был омегой, как и Феликс, но в отличие от младшего брата, принял свою природу как оружие и щит. — Хан, — Феликс кивнул, не вставая. Он был рад видеть брата, но энергия того была слишком яркой, слишком агрессивной для этого застывшего мира. — Ты не предупредил о визите. — А зачем? Чтобы ты успел прибраться? — Хан фыркнул, уже склонившись над колыбелькой. — О-хо-хо! Здоровяк! Чистый альфа, с первого взгляда видно. Поздравляю, братец, с наследником. Теперь твой трон прочнее гранита. «Мой трон? — хотелось спросить Феликс. — У меня нет трона. У меня есть позолоченные покои и чувство, будто я живу в аквариуме, за которым наблюдают чужие глаза». — Спасибо, — сказал он вслух. Хан выпрямился, и его игривое выражение сменилось на более серьёзное. Его нос слегка вздёрнулся, улавливая запахи комнаты. — А где же главный запах? — спросил он, притворно-невинно. — Запах могучего альфы, метящего свою территорию? Я чую только тебя, малыша и… пыль. Много пыли. Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Хёнджин… очень занят. Государственными делами. — Государственными делами? — Хан поднял бровь. Он подошёл к креслу и устроился в нём с видом хозяина, вытянув ноги. — Милый брат. Я два года женат на герцоге, который «занят государственными делами» так часто, что я сомневаюсь, помнит ли он мой запах. Угадай, чем именно он занят? Подсказка: это не налоговая реформа. Феликс сглотнул. Разговоры о таких вещах считались вульгарными, но Хан всегда презирал условности. — Не говори так. — А как говорить? Правду? — Хан наклонился вперёд, и его голос стал низким, доверительным. — Ликс. Посмотри на себя. Ты бледный, как эта штукатурка. Глаза пустые. Ты похож не на королевского супруга, а на узника, ожидающего казни. И где твой великий и ужасный муж? Где его забота, его ласка? Где он в твоей постели? Каждое слово било точно в цель. Феликс опустил взгляд на свои руки, вцепившиеся в подлокотники кресла. — У нас… всё сложно. После родов… — После родов он должен был быть тут, как клей! — перебил Хан. — Инстинкт, чёрт возьми! Альфа, его омега, их детёныш — это святая троица! А твой альфа пропал. И знаешь что? Он не вернётся. Потому что ты для него — выполненный долг. Красивая ваза на полке, которая уже подарила ему наследника. Теперь он свободен и будет развлекаться с теми, кто не напоминает ему об ответственности. — Хёнджин не такой! — вырвалось у Феликса с силой, которой он сам не ожидал. Но в его голосе была слабая нота сомнения, и Хан её уловил. — О, нет? — он мягко, почти сочувственно, покачал головой. — А какой он? Ласковый? Внимательный? Приходит ли он по вечерам, чтобы спросить, как прошёл твой день? Берёт ли он на руки твоего сына? Чувствуешь ли ты его запах на своей подушке? Молчание было красноречивее любых слов. Феликс чувствовал, как по щекам ползут предательские слёзы. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони. — У него много забот, — повторил он, как заученную мантру. — Да, — сухо согласился Хан. — И скоро у тебя будет одна большая забота. Течка. Чувствую, она уже на подходе, да? Через пару недель, не больше. Феликс не ответил. Он и сам чувствовал это — лёгкое, тянущее беспокойство внизу живота, повышенную чувствительность кожи. Предчувствие бури. — И что сделает твой «очень занятой» супруг? — продолжал Хан, не отрывая пронзительного взгляда. — Он прикажет запереть тебя в покоях, поставить усиленную охрану и благополучно удалится по своим «делам». А ты будешь метаться в жару неделю, сходя с ума от пустоты и желания. Весело, правда? Картина, нарисованная братом, была настолько точной и невыносимой, что у Феликса перехватило дыхание. Так оно и будет. Он знал. — Что… что же делать? — прошептал он, ненавидя себя за эту слабость. Хан откинулся в кресле, сложив руки на животе. Его лицо стало серьёзным, деловым. — Выслушай старшего, глупый птенец. Ты не первая и не последняя омега в таком положении. Наши предки давно нашли решение. Любовник. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неприличное. — Ты сошёл с ума, — выдавил Феликс. — Я предлагаю тебе сохранить рассудок! — парировал Хан. — Тихий, покладистый альфа из охраны. Или бета-придворный, если тебе так спокойнее. Кто-то сильный, молчаливый, кто будет приходить по твоему зову и уходить, когда ты скажешь. Чтобы утолить этот адский зуд, когда твой законный муж занят вылизыванием сапог своим советникам или, что более вероятно, чьей-то ещё… постели. — Убирайся, Хан. Брат не двинулся с места. Он смотрел на Феликса с каким-то странным сожалением. — Ладно, ладно. Я уйду. Но подумай, Ликс. Серьёзно подумай. Ты молод. Ты красив. У тебя впереди десятки лет жизни. Ты хочешь провести их в ожидании призрака, который появляется только для того, чтобы оплодотворить тебя для следующего наследника? Или ты хочешь хоть немного… жить? Он поднялся, взял свою накидку. — Я пробуду здесь ещё несколько дней. Если передумаешь… ты знаешь, где меня найти. Хан вышел, оставив после себя запах горького миндаля и ядовитые семена сомнения, которые тут же упали в благодатную почву отчаяния Феликса. --- Прошла неделя. Визит Хана оставил глубокую зарубку на душе Феликса. Он ловил себя на том, что рассматривает стражников у своих дверей, оценивая их плечи, рост, как они держатся. Потом с отвращением отгонял эти мысли. Но они возвращались, особенно ночью, когда Лукас засыпал, и тишина становилась невыносимой. Он попытался взять ситуацию в свои руки. Однажды после ужина, зная, что Хёнджин обычно в это время работает в своём кабинете, Феликс оставил сына с нянькой и направился туда. Сердце бешено колотилось. Он rehearsed в голове слова: «Нам нужно поговорить», «Я не могу так больше», «Почему ты избегаешь нас?». У дверей кабинета стояли двое стражников. Они почтительно склонили головы, но один из них мягко преградил ему путь. — Прошу прощения, ваше высочество. Его величество отдал строгий приказ его не беспокоить. — Это важно, — сказал Феликс, пытаясь придать голосу твёрдость. — Его величество не принимает никого, — был непоколебимый ответ. Феликс почувствовал, как жар унижения заливает его лицо. Он не мог прорваться даже к двери собственного мужа. Он развернулся и ушёл, чувствуя, как злость — холодная, острая — сменяет отчаяние. На следующий день он попробовал снова, на рассвете, когда Хёнджин обычно тренировался в оружейном зале. Он застал его там: полуобнажённого, залитого потом, с мечом в руках, отточенные мускулы играли под кожей при каждом взмахе. Феликс замер у входа, заворожённый этой демонстрацией первобытной силы. Хёнджин закончил упражнение, заметил его, и на его лице мелькнуло то же самое выражение паники, что и тогда, при виде Луки. — Феликс? — он опустил меч, но не приблизился. — Что случилось? Это был его шанс. Но слова, которые он готовил, застряли в горле. Он видел лишь стену между ними — невидимую, но прочнее камня. — Я… я хотел спросить… насчёт Луки. О крестинах. Ложь вышла сама собой. Хёнджин расслабился, но в его глазах появилось разочарование? Или облегчение? — Обсудим с советом. Я дам знать. И он повернулся к стойке с оружиями, явно давая понять, что разговор окончен. Феликс ушёл. В тот вечер он долго смотрел в окно на тёмный двор, где мелькали огоньки сторожевых фонарей. Слова Хана звучали в ушах навязчивым эхом. «Любовник. Тихий, покладистый. Чтобы утолить этот адский зуд». Он с силой закрыл ставни. Нет. Он не опустится до этого. Он не позволит. Он заставит Хёнджина увидеть его. Если не разговором, то действием. Идея созревала медленно, как гнойник. На следующее утро он почувствовал первый, отчётливый приступ жара. Лёгкая дрожь в коленях, внезапная потливость. Течка. Она приближалась не через недели, а через дни. Церемониймейстер, человек с лицом, как у высохшей груши, явился после полудня. — Ваше высочество, смиренно доложу: начинается период вашего уединения. По протоколу, завтра с восходом солнца вас переведут в опочивальню, где всё будет подготовлено. Охрана будет удвоена. Феликс, кормивший Луку, не отрывал глаз от лица сына. — А где король? — спросил он, и его голос прозвучал подозрительно ровно. — Его величество поглощён неотложными делами на границе. Он поручил мне обеспечить ваш полный комфорт и безопасность. «Дела. Граница. Комфорт». Пустые, бессмысленные слова. Феликс поднял глаза. В его взгляде не было ни покорности, ни страха. — Передайте королю, — сказал он чётко, отчеканивая каждое слово, — что я отказываюсь от уединения по протоколу. Лицо церемониймейстера стало таким жёлтым, что, казалось, вот-вот осыплется. — В-ваше высочество! Это… это невозможно! Ваша безопасность, честь… — Моя безопасность — это забота моего мужа! — голос Феликса взвился, срываясь на высокой ноте. Он встал, прижимая сонного Луку к груди. — Моя честь? Какая честь в том, чтобы быть запертым, как опасный зверь? Пусть он сам придёт! Пусть он сам посмотрит мне в глаза и прикажет запереть! Или пусть наконец признается, что я и мой запах ему так омерзительны, что он не может вынести даже мысли быть рядом! Он выкрикивал это в лицо ошеломлённому старику, и каждая фраза была отточенным клинком, направленным в невидимого противника. В Хёнджина. Это был бунт. Тихий, но отчаянный. Вызов, брошенный через головы слуг и советников. Слух, конечно, долетел. Не до границы, но до кабинета короля, где Хёнджин в ярости разбирал донесения о каких-то мелких стычках с соседями, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу и нарастающее чувство вины, которое обострялось с каждым днём приближения течки Феликса. Когда камергер, запинаясь, передал ему слова Феликса, Хёнджин застыл. Бумага в его руке смялась в бесформенный комок. «Омерзительны». Слово обожгло, как раскалённое железо. Именно этого он и боялся. Именно это он и пытался предотвратить своей дистанцией. Но Феликс не просто страдал молча — он выкрикивал свою боль на весь дворец. И в этой боли была непереносимая для Хёнджина правда. Он встал. Глаза его потемнели от гнева — на себя, на ситуацию, на этого несчастного церемониймейстера, на весь мир. — Где он? — прорычал он. — В-в своих покоях, ваше величество… Хёнджин не дослушал. Он уже мчался по коридорам, сметая с пути всё, как ураган. Его ярость была слепа, но под ней клокотал страх. Страх, что он теряет контроль. Не над Феликсом. Над ситуацией. Над тем хрупким равновесием боли, которое он сам и установил. Он влетел в покои Феликса, не дав страже доложить о себе. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Феликс стоял посреди комнаты. Он уже передал Луку няньке и отправил её. Он был один. Бледный, но не сломленный. Его глаза, широко раскрытые, горели тем самым огнём, который когда-то покорил Хёнджина. Теперь в этом огне была только ярость и вызов. Запах. Он ударил Хёнджина, едва тот переступил порог. Не просто ваниль и хлеб. Густой, тяжёлый, пьянящий нектар. Течка была не «на подходе». Она уже начиналась. Это сводило с ума. Это лишало остатков рассудка. — Что это за представление?! — прогремел Хёнджин, и его собственный голос прозвучал чужим, перегруженным гневом и чем-то ещё, животным и неуправляемым. — Ты с ума сошёл? Отказываться от протокола? Ты понимаешь, что будет, если тебя почуют за пределами этих стен?! Феликс не отступил ни на шаг. Он выпрямился, и Хёнджин впервые с удивлением заметил, что тот почти не уступает ему в росте. — Правда режет слух, ваше величество? — голос Феликса дрожал, но не от страха, а от натянутой, как струна, ярости. — Гораздо удобнее запереть проблему в четырёх стенах, чем смотреть ей в лицо! — Это не проблема! — Хёнджин шагнул вперёд, невольно втягивая ноздрями воздух. Чёрт, он пах… он пах ещё сильнее, чем в ту ночь. И под гневом в нём зашевелилось что-то древнее, тёмное, жаждущее. — Это необходимость! Тебя разорвут на части! Альфы во дворце, в городе… это будет бойня! — А что, если они уже чуют? — выпалил Феликс. Его глаза блестели слезами ярости. — Что, если кто-то из них уже подходил ко мне? Шептал на ухо, что «может утешить», пока мой собственный муж прячется за делами и протоколами? Может, мне стоит согласиться, раз мой законный супруг предпочитает охранять меня на расстоянии вытянутой руки?! Мысль ударила Хёнджина с такой силой, что у него потемнело в глазах. Кто-то… смел? Подойти к его омеге? К его Феликсу? Ревность, дикая, слепая, не имеющая права на существование, вскипела в нём, смешавшись с яростью и этим дурманящим запахом. Он забыл про свою вину, про дистанцию. Перед ним был только его, его собственность, которую кто-то посмел осквернить мыслью. — КТО?! — рёв вырвался из его груди, нечеловеческий, полный ярости. Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли так близко, что могли чувствовать жар друг от друга. Феликс не отступил. Наоборот, он поднял подбородок. — А тебе какая разница? Ты же всё равно здесь не появишься. Можешь идти. Или прикажи своим слугам волочить меня в опочивальню силой. Будет очень достойно короля-завоевателя. Завоюй своего же супруга. Они смотрели друг на друга — два взбешённых, израненных существа, разделённые пропастью непонимания. Хёнджин видел в его глазах не ненависть, которую ожидал. Он видел боль. Такую же всепоглощающую, как и его собственная. И это обезоруживало. Он не мог вынести этого взгляда. Не мог вынести этой боли, которую сам же и причинил, но теперь, ослеплённый ревностью и инстинктом, видел в ней угрозу. — Как прикажешь, — сквозь стиснутые зубы прошипел он. Последние остатки разума говорили ему, что он всё делает неправильно, но он был не в силах остановиться. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упала небольшая картина. За дверью он отдал приказ, голос его был хриплым и безжизненным: — Запереть. Не выпускать никого и никуда. Поставить тройную охрану. Кормить насильно, если придётся. И он ушёл, оставляя за спиной тишину, разорванную лишь прерывистым, яростным дыханием Феликса. Война была объявлена. И первый выстрел прозвучал. Теперь всё зависело от того, кто дрогнет первым.