Королевский долг и дурацкая любовь

Зал Девяти Светильников в королевстве Элизиум был полон. Воздух гудел от запахов — не только цветов и воска, но и амбиций, нервов, дорогих масел, которые не могли полностью скрыть истинную природу его обитателей. Король Хван Хёнджин, чья репутация завоевателя и железного правителя гремела по всему континенту, стоял у резного трона, чувствуя себя не государем, а покупателем на скотном рынке. Ему было двадцать девять. Двадцать девять лет безупречного, одинокого правления. И совет, и престолонаследие, и проклятый инстинкт — всё вопило об одном: пора. Пора взять супруга. Не для любви. Для долга. Для продолжения рода. Для прочного союза с плодородным, но военно слабым Элизиумом. Перед ним выстроились трое. Принцы крови, предложенные его вниманию. Старший, принц Сон, двадцати семи лет. Пах сандалом, пряностью и холодным, выверенным расчётом. Он смотрел прямо, в его позе читалась уверенность наследника, привыкшего быть первым. Средний, принц Хан, двадцати пяти. Запах — горький миндаль и лёгкая, лукавая сладость, как у хорошего ликёра. Он улыбался уголком губ, его тёмные глаза-бусинки оценивающе скользили по фигуре Хёнджина, будто уже рассчитывая выгоды. Младший. Младший стоял, опустив взгляд на собственные ботинки. Феликс. Ему было двадцать три. Он был одет проще братьев, без вычурных кружев и золотых нитей. И он пах… Он пах свежеиспечённым хлебом с тёплым мёдом. Глупой, детской нежностью. Той самой, что заставляет вспомнить то, чего никогда не было. Домашним очагом, которого у Хёнджина, выросшего на каменных плитах казарм и в дыму сражений, не было никогда. Хёнджин медленно сошёл с помоста. Шаги его сапог отдавались гулко в внезапно наступившей тишине. Он прошёл мимо Сона, лишь скользнув взглядом по его надменному профилю. Мимо Хана, игнорируя его игривый, приглашающий взгляд. Он остановился перед Феликсом. «Скромничает или боится?» — пронеслось в голове. Страх был бы логичен. Многие его боялись. — Подними глаза, — сказал Хёнджин. Голос, обычно гремевший на поле брани так, что содрогалась земля, звучал тише, но от этого не менее властно. Феликс вздрогнул, словно его окликнули во сне. Он подчинился. И Хёнджин увидел небо. Нет, это были глаза. Большие, широко распахнутые, цвета молодой листвы после весеннего дождя. В них не было ни расчёта, ни заискивания, ни даже страха. Было чистое, беззащитное любопытство. И ещё что-то… тихая, глубокая грусть, не имеющая отношения к текущему моменту. Ангел, явившийся в опочивальню к демону. Сердце Хёнджина, закалённое в боях и интригах, сделало что-то нелепое — ёкнуло. Решение созрело мгновенно, не оставив места логике или политическим выгодам. Оно пришло из тёмных, инстинктивных глубин, которые он так тщательно подавлял. — Ты, — сказал он просто, не в силах отвести взгляд от этих глаз. В воздухе пронёсся вздох — то ли облегчения, то ли разочарования. Отец Феликса, король Элизиума, почтительно склонил голову, но в его взгляде мелькнуло беспокойство. Старшие братья застыли с каменными лицами. --- Бракосочетание по законам королевства Хёнджина провели той же ночью, в его походном шатре, разбитом в элизийском саду. Быстро, без лишней помпы. Феликс был молчалив и бледен. Его пальцы в руках Хёнджина дрожали. От страха? От отвращения? Хёнджин сжал их сильнее, пытаясь передать какую-то уверенность, которой сам не чувствовал. Он дал клятву защищать и оберегать. Слова казались пустыми, когда он видел, как тот, кого он только что назвал своим, выглядит готовым разбиться вдребезги от одного его прикосновения. Потом их оставили одних. В душной, пропитанной запахом кожи и дыма тишине шатра. — Ты… — начал Хёнджин, не зная, что сказать. «Ты можешь лечь спать, я не трону»? Но он должен был. Должен был исполнить супружеский долг. Закон, традиция, необходимость зачать наследника — всё давило на него. Феликс стоял, обхватив себя руками, глядя куда-то в сторону. — Тебе не нужно этого бояться, — грубо вышло у Хёнджина. Он приблизился. И тут он почувствовал. Запах. Тот самый, хлебный и медовый, вдруг изменился. Насытился, стал гуще, слаще, невыносимо дурманящим. Он ударил в нос, в мозг, в кровь. Течка. Она началась прямо сейчас. Случайность? Или тонкий расчёт элизийцев, подгадавших время? Мысли спутались, уступая место более древнему, мощному инстинкту. Феликс обернулся. Глаза его были уже не грустными, а тёмными, влажными, полными немого вопроса. Он не сказал «нет». Он не отстранился. Он просто смотрел. И этого взгляда, смешанного с этим запахом, было достаточно, чтобы все барьеры Хёнджина рухнули. Он забыл о нежности, о которой думал за мгновение до этого. Он действовал как захватчик. Сорвал с Феликса тонкую свадебную рубашку, прижал к походной койке. Феликс вскрикнул — коротко, от неожиданности, когда его тело, неподготовленное, приняло его. Хёнджин видел, как губы того искривились от боли, как пальцы впились в кожу его спины. Но он не останавливался. Инстинкт, жажда, давнее одиночество и дикое, первобытное желание присвоить это небесное создание — всё слилось в один ослепляющий порыв. А после, когда туман схлынул, Хёнджин увидел синяки на бледных бёдрах Феликса. Увидел алые капли на белых простынях. И его захлестнула волна такого острого, тошнотворного стыда, что он едва не задохнулся. Он не просто взял его. Он осквернил. Покалечил. Воспользовался его беспомощностью, его природой. Ангел заплатил болью за его похотливую похоть. Феликс лежал, отвернувшись к стене, плечи его мелко дрожали. Плакал? Хёнджин не смел прикоснуться, чтобы проверить. Он встал, оделся, и его движения были резкими, деревянными. — Отдохни, — хрипло бросил он в тишину и вышел из шатра, в ночь, которая не принесла прохлады, а только ледяной укор. --- Утро застало их за неловким завтраком в покоях, отведённых Феликсу во дворце Хёнджина. Солнечный свет, казалось, только подчёркивал синяк у него на ключице. Феликс ковырял ложкой в овсянке, не поднимая глаз. «Он ненавидит меня, — пронеслось в голове у Хёнджина с пугающей ясностью. — И будет ненавидеть всегда. За то, что я сделал». Мысль была как приговор. Но если так, то он, по крайней мере, может минимизировать причиняемый вред. Стать не мучителем, а… тенью. Обеспечивающей тенью. Он выпрямился, откашлялся. — С сегодняшнего дня ты — королевский супруг. У тебя будут свои покои, слуги, казна. Всё, что пожелаешь. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Тебе не придётся видеть меня чаще, чем того требуют официальные церемонии. Феликс медленно поднял на него глаза. В них не было ненависти. Была пустота. И это было хуже. — Как прикажете, — тихо сказал он. Это «прикажете» резануло, как нож. Но Хёнджин лишь кивнул и вышел, оставляя за спиной тишину, пахнущую мёдом и тоской. --- Так началась их странная совместная жизнь. Хёнджин сдержал слово. Он осыпал Феликса подарками: драгоценности, ткани, редкие книги, экзотические сладости. Приказал перестроить старый зимний сад в личные апартаменты, светлые и просторные. Но сам он стал для Феликса призраком. Он появлялся на официальных приёмах, стоя рядом, холодный и безупречный, отвечал за него на вопросы, касался его руки лишь для виду. А потом исчезал на недели в «инспекционных поездках» или с головой погружался в дела совета, которые могли бы подождать. Иногда, захваченный невыносимой тоской, он подкрадывался ночью к его покоям. Стоял под дверью, вдыхая слабый, сладкий запах, доносящийся из-за порога, и слушал. Слушал, как Феликс разговаривает с горничной, читает вслух или просто тихо вздыхает во сне. Это было его чистилище — так близко и так недостижимо. А через месяц лекарь, бледный и почтительно склонённый, объявил о беременности. Хёнджин, выслушивая доклад в своём кабинете, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не радость. Ледяной ужас. Он не просто изнасиловал ангела. Он запер его в клетке навечно. Приковал к себе цепью из плоти и крови. Теперь у Феликса не будет выбора. Никогда. Его любовь (да, чёрт побери, это была любовь, дикая и не к месту) обернулась вечным проклятием для того, кого он хотел защитить. В ту ночь он не пошёл к его двери. Он запил в одиночку, пытаясь затопить в вине голос разума, который шептал: «Ты всё делаешь неправильно». Но иного пути он не видел. Отдалиться — стало его навязчивой идеей. Щитом. Епитимьей. --- Тем временем Феликс пытался освоиться в своей новой роли. Подарки он принимал с тихой вежливостью и тут же складывал в сундуки. Сад полюбил — там было тихо и много зелени. Слуг почти не замечал. А по ночам, лёжа в огромной холодной кровати, он клал руку на ещё плоский живот и разговаривал с тем, кто рос внутри. — Не бойся, — шептал он. — Он… он не злой. Просто… — Феликс не знал, что сказать. Просто что? Просто он его ненавидит? Нет, в том, как Хёнджин смотрел на него в день выбора, не было ненависти. Было… потрясение. Как будто он увидел что-то невозможное. А потом, в ту ночь… Да, это было больно и страшно. Но Феликс, честно пытаясь разобраться в своих чувствах, не находил ненависти. Была обида. Смущение. И дикая, нелепая надежда, что, может быть, теперь, когда они связаны ребёнком, всё изменится. Но ничего не менялось. Хёнджин исчез ещё больше. Феликс узнавал о его возвращениях из поездок по пересудам прислуги. Иногда он ловил его взгляд через зал во время торжественного ужина — быстрый, горячий, полный какого-то невыносимого напряжения, который тут же отводился. Это сводило с ума. Это было хуже полного игнорирования. Это была пытка намёком на то, что могло бы быть. Беременность прогрессировала. Тело менялось, становилось неуклюжим, тяжёлым. А с ним росло и одиночество. Он был королевским супругом, но чувствовал себя самым одиноким существом в этом огромном, холодном, каменном дворце. --- Роды были долгими и мучительными. Феликс кричал, сжимая руку повитухи, и в одном из провалов между схватками ему показалось, что за резной ширмой у двери мелькнула тень в плаще. Знакомые, могучие плечи. Но когда всё кончилось, и он, измождённый и мокрый, услышал первый крик своего сына, в комнате были только слуги и лекари. — Мальчик, ваше высочество, — улыбаясь, сказала повитуха, кладя ему на грудь маленький, сморщенный комочек. — Здоровый и сильный. Лукас. Они договорились об этом имени ещё… нет, они не договаривались. Феликс сам выбрал его в мыслях. «Светоносный». Пусть он будет светом. Через час, когда его привели в порядок и переодели, дверь приоткрылась. Вошёл Хёнджин. Он был бледнее обычного, на его лице застыла какая-то странная, заторможенная маска. Он подошёл к кровати, посмотрел на Луку. — Поздравляю, — сказал он глухо. — Он… он похож на вас. Феликс хотел крикнуть: «Возьми его! Подержи своего сына!». Но слова застряли в горле. Он только слабо улыбнулся. Хёнджин постоял ещё мгновение, будто пытаясь что-то сказать, затем резко кивнул и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. И Феликс понял, что надеялся напрасно. Ничего не изменилось. Стало только хуже. Теперь он был привязан к этому месту не только брачными узами, но и крошечным, беззащитным существом, полностью от него зависящим. --- Прошло два месяца. Лукас рос, как на дрожжах, и был, казалось, единственным источником тепла в жизни Феликса. Однажды, в редкий солнечный день, он решил прогуляться с ним по внутреннему дворику. Нянька несла Луку, а Феликс шёл рядом, вдыхая запах влажной земли после дождя. И почти столкнулся с Хёнджиным, выходившим из караульного помещения. Оба замерли. Хёнджин был в походной, потёртой коже, с ещё не сбритой щетиной. Он выглядел усталым и диким. Его запах — дубовая кора, дым и сталь — ударил Феликса с неожиданной силой. — Ваше высочество, — первым нашёлся Хёнджин, отступив на шаг и склонив голову. — Я надеюсь, вы в добром здравии. Малыш? Феликс почувствовал, как в груди закипает что-то горькое и острое. «Ваше высочество». «Малыш». Как будто речь о чужом ребёнке. — Растёт, — коротко ответил он. Потом, почти на автомате, добавил, поддавшись внезапному, отчаянному порыву: — Хочешь подержать? Он увидел, как в глазах Хёнджина мелькнула паника. Настоящий, животный страх. Король-завоеватель испугался крошечного младенца. — Я… я нечист с дороги, — пробормотал Хёнджин, отводя взгляд. — Не стоит рисковать. И он прошёл мимо, широким шагом удаляясь по галерее. Феликс смотрел ему вслед, и последние осколки его надежды рассыпались в пыль. Хан, его брат, гостивший последнюю неделю во дворце, был прав. Его муж не хотел его. Не хотел их ребёнка. Он был обузой. Неудачной покупкой, которую теперь было нельзя вернуть. Слёзы подступили к глазам, но он сжал губы. Нет. Он не будет плакать. Не перед слугами. Он гордо выпрямил спину, взял Луку у няньки и понёс его обратно в покои. В свою золотую, одинокую клетку. Но в его сердце, рядом с болью, впервые поселилась чёрная, клокочущая ярость. И она искала выхода.