Второй первый раз

Это случилось не в один день. Как и в хоккее, где пропущенный гол часто начинается с незаметной ошибки в средней зоне за минуту до рокового броска, срыв Ильи имел свои предвестники. И Шейн – человек, всю жизнь тренировавший способность читать игру до того, как шайба ещё сошла с крюка, – замечал их все. Сначала изменился режим. Шейн не знал, как «должно было быть раньше»; не помнил, каким был Илья до его амнезии. Но он видел тело, которое слишком долго старалось выполнять привычные движения, и видел, как оно сдавало позиции. Раньше, по словам Ильи, он вскакивал по первому будильнику. Теперь – переставлял его три, четыре раза подряд. Выползал из-под одеяла с видом человека, на которого навалили дополнительный блок свинца. Потом исчезли мелочи – те, о которых Шейн знал лишь со слов, но отсутствие которых чувствовал кожей. Илья перестал напевать в душе те самые дурацкие русские песни, которые якобы раздражали Шейна (хотя он не помнил ни одной). Перестал подкалывать его из-за педантичного порядка – даже эта небольшая стычка, судя по всему, была раньше частью их рутины. Перестал бриться ежедневно, позволяя щетине ползти по шее, как будто каждая попытка привести себя в порядок стала маленьким подвигом, который он теперь не мог совершить. Шейн видел тарелки, возвращающиеся в раковину наполовину полными. Видел, как Илья по утрам замирает перед баночкой таблеток, смотрит на неё как на личного врага, вздыхает и всё-таки проглатывает капсулы с видом мученика. Он видел слишком много. И он знал теорию. За последнюю неделю история браузера в его планшете напоминала не жизнь хоккеиста, не жизнь мужа – а отчёт интерна-психиатра перед экзаменом. «Признаки рецидива большого депрессивного расстройства». «Сезонное аффективное расстройство у спортсменов». «Как помочь партнёру, если он замыкается». Шейн составил план. Он действовал как идеальный кризисный менеджер – потому что не помнил, как действовать как любящий муж. Следить за питанием (добавил жирную рыбу, орехи, бульоны – омега-3 и белок). Не грузить проблемами (сам разбирался со счетами, страховкой и бытовыми делами). Обеспечить тишину (гулял с Аней по два часа под дождем, чтобы Илья мог поспать лишний час). Он думал, что контролирует ситуацию. Он думал, что если делать всё «по инструкции», то удержит Илью на плаву. Катастрофа случилась во вторник. «Кентавры» играли с «Детройтом». Шейн смотрел игру по телевизору. Он не знал, какова сейчас его норма – хорошо, блестяще, отвратительно – но он видел, что сейчас что-то сломалось. В каждом движении. В каждом неверно выбранном угле атаки. В каждом решении, которое хоккеист принимает быстрее, чем успевает подумать. Он ловил себя на мысли, что смотрит не матч – он сканирует Илью. Как сканируют механизм на предмет поломки. И чем дольше смотрел, тем сильнее внутри рос ужас, похожий на то чувство, когда видишь летящую в лицо шайбу, а ты стоишь без шлема. Когда камера дала крупный план – в глазах Ильи была пугающая, стеклянная пустота. Взгляд человека, который проваливается внутрь себя и не в силах оттуда выбраться. В третьем периоде он получил глупое удаление. «Детройт» забил в большинстве. Они проиграли 2:3. Шейн выключил телевизор сразу, как только прозвучала сирена. Он пошёл на кухню. Разогрел индейку (триптофан, полезно для нервной системы). Приглушил свет. Убрал Аню в другую комнату, чтобы не шумела. Он был готов. У него был протокол. Дверь открылась в половине второго ночи. Илья вошёл. Даже не стряхнул мокрый ноябрьский снег с плеч пальто. От него пахло тем, что Шейн не мог описать словами, но знал инстинктивно: смесь сырой экипировки, пота, адреналина и горького поражения. Запах, который обычно остаётся на льду, но сегодня Илья, похоже, унес с собой целиком. Он прошёл мимо Шейна, как тень, даже не кивнув. – Илья? – мягко позвал Шейн, подбирая правильный, безопасный тон. – Ужин на столе. Тебе нужно поесть. Илья остановился лишь на секунду, держась за перила лестницы. Плечи опущены. Спина напряжена. Но он не обернулся: – Я не хочу. – Ты должен восполнить калории, – Шейн автоматически включил режим заботы, так как умел. – Пропуск приёма пищи ухудшает состояние и уровень кортизола. Я сделал индейку, это легко, это… Илья повернулся. В свете ночника его лицо было серым, как плохо обожжённая глина. Глаза красные, воспалённые. Но это была не та бездна, которой Шейн боялся. Это было тупое, глухое раздражение – тяжёлая, болезненная усталость человека, который хочет исчезнуть хотя бы на несколько часов. – Шейн, – его голос скрипел как дверь, которую забыли смазать. – Отвали. Слово ударило не громко – но больно. Как шайба в незащищенный участок тела. – Что? – Шейн даже не понял сначала. – Я сказал: отвали. Не лечи меня. Не цитируй мне статьи подростков-психиатров. Я просто хочу лечь и сдохнуть до следующей тренировки. Слово «сдохнуть» обожгло его. Он почувствовал, как внутри всё схлопывается. – Не говори так, – он сделал шаг, голос предательски дрогнул. – Это просто плохая игра. Ты на взводе. Тебе нужно принять душ, выпить таблетки, и… – Я не пил их сегодня, – бросил Илья, равнодушный, как будто говорил о погоде. И в этом равнодушии был вызов. Шейн замер. Потом резко догнал его, хватая за мокрый рукав пальто. – В смысле не пил?! Ты же знаешь, что нельзя пропускать! Это синдром отмены, Илья, поэтому тебе плохо! Идём, я дам воды… Илья вырвал руку – резко, грубо. Шейн отшатнулся, больно ударившись плечом о стену. – Да не буду я ничего пить! – рявкнул Илья. Это был не крик – это был рык зверя, загнанного в угол. – Меня тошнит от них. Меня тошнит от хоккея. И меня тошнит от того, что ты смотришь на меня как лаборант на подопытную крысу! – Я смотрю на тебя как муж! – Шейн сорвался на крик, забыв о всех инструкциях и правилах тишины. – Я вижу, что с тобой происходит всю неделю! Я пытаюсь… – Ты не помогаешь, – перебил его Илья, губы скривились в злой, усталой усмешке. – Ты парень, который ничего не помнит и пытается играть роль по инструкции из интернета. Я видел твой планшет. «Признаки рецидива». Ты галочки ставишь? «Покормил Илью – молодец», «Илья улыбнулся – прогресс»? Шейн открыл рот – но слова не вышли. Он хотел сказать: «Я пытаюсь вспомнить». Хотел сказать: «Мне страшно потерять тебя, потому что у меня нет никого и ничего – кроме тебя». Хотел сказать: «Я не знаю, как быть твоим мужем, но очень хочу им быть». Но он знал: любое из этих признаний сейчас – соль на открытую рану. – Я изучал информацию, чтобы знать, что делать, – только это и получилось выдавить. Сухо. Оправдательно. – Ты пытаешься успокоить себя, – ровно, жестко сказал Илья. – Тебе страшно, что я сломаюсь. И что ты останешься один в чужом доме с чужой жизнью. Тебе плевать, что чувствую я. Тебе нужно, чтобы я был удобным. Функциональным. Чтобы твоя «Каменная стена» не рухнула и не раздавила тебя обломками. Это было почти физически больно. Как если бы кто-то поставил клинок к ребрам и медленно надавил. Потому что в этих словах была доля правды. Страшная доля правды. – Это неправда, – прошептал Шейн. Почти неслышно. – Правда, – Илья потер лицо ладонью. Злость сошла; осталась только свинцовая апатия. – Я не могу сейчас быть твоей нянькой, Шейн. У меня нет сил. Я иду спать. В гостевую. – Илья… – Не подходи ко мне, – он выставил руку, останавливая Шейна в шаге. – Не стучи. Не приноси еду. Просто дай мне тишину. Если хочешь помочь – исчезни на время. Он поднялся по лестнице, волоча ноги как старик. Хлопнула дверь гостевой спальни. Щёлкнул замок. Шейн остался стоять в тёмном коридоре. Его идеальный план провалился. Инструкции не сработали. Теория разбилась о реальность, как шайба о штангу. Он пошёл на кухню. Увидел остывшую «полезную» индейку. Схватил тарелку – и швырнул в раковину. Фарфор разлетелся на куски с грохотом. Аня тихо заскулила в гостиной, испугавшись звука. Шейн оперся руками о столешницу, тяжело дыша. В горле стоял горячий, колючий ком. Глаза жгло. Шейн провел по лицу рукой, с удивлением обнаружив влагу. Он плакал. Не от жалости к себе. От злости. От унизительного чувства бессилия. Он сделал всё по инструкции, он старался быть идеальным, а его послали к черту и закрыли перед ним дверь. Он зло вытер щеки рукавом свитера. – Сука, – выдохнул он в пустоту кухни. Аня сидела у входа, переминаясь с лапы на лапу. В ее карих глазах читалось беспокойство. Она чувствовала, что стая разваливается. – Идем, – бросил ей Шейн, хватая поводок. – Идем отсюда. Здесь душно. Он натянул куртку прямо поверх домашней одежды, нацепил шапку и вышел в ночь. Улица встретила его ледяной пощёчиной: мелкий дождь вперемешку со снегом бил в лицо, ветер выл между домами, пробирая до костей. Но это было именно то, что нужно. Холод остужал раскалённое лицо, жадно глотал холодный воздух, вытесняя тот, тяжелый, застрявший в доме. Они шли быстро. Шейн почти бежал – так, будто если замедлится, то просто рассыплется на куски прямо на этой пустой ухоженной улице. Аня, прижав уши, трусила рядом, то и дело оглядываясь на хозяина с тревогой. Он достал телефон. Экран темный – мёртвый, как всё вокруг него последние сутки. Режим «Не беспокоить» стоял у него с момента выписки. Полная тишина. Полная изоляция. Он отключил мир, чтобы сосредоточиться на Илье. «Ну и как, помогло?» – ядовито шепнул внутренний голос. – «Ты сосредоточился так сильно, что задушил его». Шейн остановился под единственным фонарём на улице. Свет падал сверху, выхватывая из темноты пар, вырывающийся из его рта. Пальцы замёрзли, но он с остервенением нажал на иконку полумесяца, отключая режим тишины. Телефон словно ожил: завибрировал раз, другой… потом без остановки. Десятки уведомлений. Новости. Твиттер. Рабочие письма. Спам. Пропущенные от мамы. И одно личное сообщение. От контакта «Troy Barrett». Шейн замер. Трой никогда ему не писал напрямую. Ни разу. Он открыл чат. Сообщение пришло час назад, сразу после матча. Troy: «Эй, Шейн. Не спишь?» «Слушай, не грызи Кэпа за удаление. Он знает, что облажался. В раздевалке он выглядел так, будто его переехал поезд.» «Я не должен этого говорить, но… он тащит нас всех на горбу уже месяц. И тебя тоже. Я вижу, как он дёргается каждый раз, когда телефон вибрирует. Он на пределе, мужик. Просто дай ему выдохнуть.» Шейн перечитал. Потом снова. Буквы плыли – сначала от дождя, потом от слёз, от которых он даже не пытался защищаться. «Он тащит нас всех». «Он на пределе». Трой – мать его Баррет, король дебильных шуток и человек, чей хоккейный IQ колебался между «повезло» и «случайность» – увидел то, что Шейн, со своими дипломами, статьями и методичными попытками «помочь», не заметил в упор. Илья не ломался. Он выгорал. Не из-за слабости. Из-за силы, которая держала всё – команду, сезон, медиа, Шейна – слишком долго. И сегодня он просто сдох от банальной человеческой усталости. А Шейн встретил его… индейкой. И лекцией. И тревогой, которая давила, как бетонная плита. – Какой же я идиот, – прошептал он, глядя в мокрый экран. Аня тихо пискнула, ткнувшись холодным носом ему в руку. Шейн присел, обнял её за мокрую шею, зарываясь лицом в шерсть, пахнущую псиной и дождем. – Прости, девочка, – сказал он ей, но говорил не только ей. – Мы оба идиоты. Но мы всё исправим. Я исправлю. Он поднялся. В груди всё ещё болело – но по-другому. Осталась не злость, а твердая, спокойная решимость. Не «профессиональная». Не «правильная». Человеческая. Он повернулся к дому. Он не будет выбивать дверь. Он не будет ловить Илью в угол, заставляя говорить. Но он и не исчезнет, как его попросили. Он будет рядом. Тихо. Столько, сколько нужно. Потому что любовь – это не лекция и не инструкция. Это присутствие.

***

Утро началось не с рассвета, а с назойливого, сверлящего мозг звука. Будильник. Он звонил не в спальне Шейна. Звук доносился из-за стены, из гостевой комнаты. Шейн открыл глаза и замер, ожидая привычного щелчка – звука, с которым Илья в последние дни неизменно бил по кнопке «отложить». Шейн уже успел заметить эту новую, болезненную привычку: Илья, который в его памяти всегда вскакивал до первого сигнала как заведенный, теперь отчаянно торговался с реальностью за каждые пять минут забытья. На часах было 07:30. Обычно к этому времени цикл «звонок-отбой» повторялся уже трижды. Но сейчас звон продолжался. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Никто не нажимал кнопку. Никто не пытался оттянуть время. Шейн сел в кровати, чувствуя, как под кожей натягивается струна тревоги. Одно дело – не хотеть вставать, и совсем другое – не слышать этот вой. Если Илья не реагирует... значит, система дала критический сбой. Шейн поднялся, босиком прошёл по ледяному коридору и подошёл к двери гостевой. Звон будильника за тонкой перегородкой казался таким громким, будто бил прямо по его оголенным нервам. Дверь поддалась сразу, хотя Шейн ожидал сопротивления. Он отчетливо помнил, как вчера вечером щелкнул замок – Илья отгородился от него и от всего мира. Значит, ночью он выходил? Возможно, бродил по темному дому в поисках воды или таблеток, а вернувшись, просто забыл повернуть вертушку обратно. Еще один маркер усталости или безразличия: раньше Илья всегда проверял двери, теперь же оставлял свой периметр открытым. Комната встретила его плотной, душной темнотой. Шторы были сдёрнуты до самого пола, воздух застоялся – пахло сном и тяжелой, липкой депрессией. Илья лежал на боку, укутавшись в одеяло с головой, как в кокон. Он не шевелился. Только ткань едва заметно вздымалась в такт тяжелому, вязкому дыханию. Телефон на тумбочке бешено вибрировал, прыгая на месте и грозя свалиться на пол. Его экран резал темноту белым светом. Шейн подошёл, смахнул иконку и убил звук. Тишина рухнула мгновенно. Густая, как в реанимации, когда отключают аппарат жизнеобеспечения. Илья даже не дернулся. На экране высветилось сообщение. Coach Wiebe: «Розанов. Где ты? Лёд через 40 минут. Ты не отвечаешь.» Шейн посмотрел на спящего. На человека, который никогда не позволял себе слабости. На человека, который жил в режиме 24/7 и держался на одной лишь силе воли и упрямстве. И сейчас он валялся здесь, как будто тело наконец выдернуло шнур питания из розетки. Если разбудить его сейчас, он встанет. На зубах, на инерции, на ненависти к себе. Он поедет. Он выйдет на лёд – единственным способом, которым сейчас мог: поломанным. И Шейн вдруг ясно, кристально четко понял: если Илья поедет сегодня, он может не вернуться таким, каким был. Он сломается окончательно. Шейн перевёл взгляд на телефон в своей руке. Пароль. Разум выдал ошибку – он понятия не имел, какие цифры здесь нужны. Он даже не знал, менял ли Илья пароли. Но рука действовала быстрее мысли. Это было как с катанием на коньках – тело просто знало, что делать, минуя сознание. Большой палец привычно скользнул по стеклу, выбивая быструю дробь в четырех точках экрана. 2... 4... 8... 1. Экран разблокировался. Шейн удивленно моргнул, глядя на иконки меню. Его пальцы набрали код на автомате, повинуясь рефлексу, отработанному тысячами повторений. 24 – его номер. 81 – номер Ильи. Его тело помнило доступ к жизни мужа, даже не спрашивая разрешения у головы. Выбор был простым и невозможным одновременно. Разбудить капитана – или защитить мужа. Он вышел из комнаты, бесшумно притворив дверь, и спустился на кухню. Ему нужна была подготовка. Шейн действовал методично, как перед сложным матчем. Взял стакан. Налил ледяной воды. Выпил залпом – слишком быстро, специально, чтобы дыхание сбилось и перехватило горло. Потом сделал несколько поверхностных, частых вдохов, гипервентилируя легкие, чтобы голос стал сиплым и слабым. С силой потёр глаза кулаками, добиваясь красноты и слез. Несколько раз глухо откашлялся. И только тогда нажал вызов. Гудки тянулись недолго – трубку сняли почти сразу. – Розанов? – голос тренера был хриплым, но не злым – скорее, напряженным. – Ты где? Твоей машины нет на парковке. – Это Шейн, коуч, – выдохнул он, делая голос слабым, ломким. Пауза. Лёгкое шуршание бумаги на том конце провода. – Холландер? – тон Вибе мгновенно изменился, став мягче и тревожнее. – Что случилось? Почему ты с телефона Ильи? – Мы… – Шейн тяжело оперся о столешницу, прикрыв глаза, вживаясь в роль. – Мы оба слегли. С ночи. Нас трясёт, рвота… температура. Думаю, какой-то вирус. Желудочный грипп, наверное. Илья… – он позволил голосу дрогнуть, но совсем чуть-чуть, добавляя реализма, – Илья в ванной. Уже час не выходит. Ему очень плохо. Тренер выругался негромко, в полголоса. Не сердито – обеспокоенно. – Чёрт. Дерьмо случается. Вы как? Вам кого-то прислать? Дока? Медсестру с капельницами? – Нет, – Шейн сразу, но слабо покачал головой, хотя тренер не мог его видеть. – Коуч, правда, не надо. Это обычная желудочная дрянь. Мы не первые, кто подхватил такую в сезоне. Нам сейчас просто… нужно отлежаться. И держать воду. Если врач придёт – он всё равно ничего не сделает, кроме «лежать и пить электролиты». Мы справимся. Тренер замолчал. Долго. Слишком долго – так думают люди, которые искренне переживают и принимают решение. – Холландер, – сказал он наконец, ровно, но очень серьезно. – Если станет хуже – ты мне звонишь немедленно. Без героизма. Я серьёзно. Я не хочу, чтобы кто-то из вас попадал в больницу с обезвоживанием. – Да, коуч, – Шейн сделал голос тихим, полным благодарности. – Спасибо. Мы… попробуем поспать. Но сегодня Илья точно не сможет. Он даже встать не может. – Здоровье важнее льда, – твёрдо отрезал Вибе. – Передай ему, что я это сказал. И пусть лежит. Заблокируй ему телефон, если надо. Я знаю Розанова: он попытается приползти. Скажи, что я лично запретил ему появляться на арене ближайшие 48 часов. У него теперь один подвиг – выздороветь. – Передам, – прошептал Шейн. – Спасибо. – Выздоравливайте. Гудки. Шейн нажал «отбой» и опустил телефон на стол. Рука дрожала – не от болезни, а от отката адреналина. Он стоял посреди кухни, слушая тишину дома. Он только что наврал главному тренеру. Человеку, который относился к ним как к сыновьям. Он подделал болезнь капитана, чтобы прикрыть его срыв. Но эта ложь была единственным щитом, который мог удержать Илью от того, чтобы сгореть дотла. Илья убьёт его, когда проснётся. Будет ярость. Будет скандал. Возможно, он снова пошлет его. Но Шейн переживёт. Он должен пережить это ради них обоих. Весь день Шейн существовал в доме как в бункере. Он передвигался почти бесшумно, будто боялся потревожить воздух и вызвать обратную волну тревоги. Телефон Ильи он перевёл в авиарежим медленно, двумя пальцами, словно обезвреживал бомбу. Потом положил его на кухонный стол – аккуратно, строго параллельно краю. Свой смартфон он выключил полностью и спрятал в ящик. В доме воцарилась тишина. Без цифровых пульсаций, без вибраций, без назойливых напоминаний календаря. С тишиной стало легче дышать. Аню он накормил – собака ела неторопливо, то поднимая на него умные глаза, то трогательно облизывая нос, будто тоже понимала важность момента. На задний двор она вышла почти на цыпочках. Шейн даже улыбнулся, когда она, глядя на него, сама себе «запретила» гавкнуть на белку. Она понимала всё – и, кажется, лучше, чем многие люди. Затем Шейн прошёл по дому. Он задвинул шторы – плотные, тяжелые, не пропускающие свет. Каждая тканевая складка падала как театральный занавес, закрывая сцену от посторонних глаз. Когда последняя щель света исчезла, дом погрузился в мягкие, сонные полутени. В гостевую он даже не заглянул. «Силы Ильи – не моя ответственность», – сказал он себе. – «Моя задача – не тянуть его, а закрывать фланги, пока он лежит». Он сел в гостиной, открыл книгу – случайную, взятую с полки Ильи, биографию Кита Ричардса. Лист был плотный, гладкий. Он читал первые пять слов. Потом следующие четыре. Потом взгляд просто блуждал по строкам, а Шейн слушал тишину, слушал дом, слушал собственное сердце, работавшее в ровном напряжённом ритме: бей, бей, бей. Его роль сегодня была проста: быть часовым. Не дать миру добраться до Ильи. Он услышал, как наверху скрипнула кровать. Протяжно, жалобно. Потом – шаг. Второй. Шейн опустил книгу, зажал между страниц закладку и поднял голову. Тяжёлые, шаркающие шаги двигались к лестнице. Илья появился наверху. Мятая футболка висела на нём, как на вешалке. Волосы торчали в разные стороны гнездом. На щеке – глубокий красный отпечаток складки наволочки. Он выглядел не просто уставшим, а так, будто его сутками держали под водой без кислорода. Он спускался, держась за перила, моргая от полумрака. И вдруг его взгляд упал на настенные часы. Как будто его ударили током. – Блять… – прохрипел он. Голос сорвался. – Три часа? Три часа?! Паника вспыхнула мгновенно, как сухая солома от искры. Сон слетел с него за секунду. Илья заметался, начал хлопать себя по карманам спортивных штанов, повернулся вокруг своей оси. – Где мой телефон?! – в голосе зазвенела истерика. – Шейн, где он?! Господи… я… Какой сегодня день? Я проспал раскатку! Я проспал видеопросмотр! – Илья, – спокойно сказал Шейн, не вставая с кресла. Но Илья его не слышал. Он был уже на кухне, распахивая шкафчики, словно телефон мог материализоваться между банками с кофе. – Ты не понимаешь! – Илья повернулся к нему резко, его глаза были дикими. – Это пиздец, Шейн! Я капитан! Я не могу просто… исчезнуть! Вибе меня убьет. Команда… они же ждут… – Тебе не нужно никуда звонить, – повторил Шейн тем же ровным тоном. – Конечно нужно! – заорал Илья. – Меня уже, наверное, с полицией ищут! Это нарушение контракта! Это… – Я позвонил Вибе в 7:30. Слова упали в тишину как тяжелые камни в воду. Илья остановился так резко, будто врезался в невидимое стекло. Его рот остался приоткрытым. Руки, занесенные для очередного судорожного жеста, повисли. – Что? – спросил он шепотом. – Я позвонил тренеру, – спокойно повторил Шейн, глядя ему прямо в глаза. – С твоего номера. Сказал, что мы оба траванулись. Жестко. Желудочный грипп. У тебя температура, рвота, обезвоживание. Ты даже встать не можешь. Нам дали два дня. Полный покой. Долгая, звенящая пауза. Илья смотрел на него, и в его глазах медленно, со скрипом проворачивались шестеренки осознания. – Ты… соврал? Тренеру? – голос стал совсем тихим, осипшим. – Я тебя прикрыл, – просто ответил Шейн. – Так, как прикрывают партнёра на льду. Или мужа. В любом порядке. Илья сделал шаг назад, наткнулся ногами на диван и рухнул на него, словно у него перерезали сухожилия. Он закрыл лицо ладонями и сидел так минуту, качаясь. – Желудочный грипп… – донеслось из-под ладоней. Глухо, сдавленно. – Классическая карта, – пожал плечами Шейн. – Никто не будет задавать лишних вопросов, если думает, что ты обнимаешь унитаз. Сначала Илья издал странный, булькающий звук. Шейн напрягся. А потом плечи Ильи затряслись. И он рассмеялся. Это был не веселый смех. Это был смех человека, который стоял на краю обрыва и вдруг понял, что там есть перила. Низкий, хриплый, на грани истерики, но живой. Илья отнял руки от лица. Его глаза блестели. – Ты сволочь, Холландер… – выдохнул он. – И гений. – Трой написал мне ночью, – сказал Шейн. – Сказал, что ты держишь всё на себе и что ты на грани. Он был прав. Ты бы сегодня всё равно упал, Илья. Прямо на льду. Лучше уж дома, от «гриппа». Шейн встал и пошел на кухню. – Я заказал пиццу, – крикнул он, доставая коробку из духовки (где она оставалась теплой). – «Пепперони» с двойным сыром. Кола – обычная, с сахаром и кофеином. Полный набор антидепрессантов. Он вернулся, поставил коробку на столик перед диваном. Открыл крышку. Запах плавленого сыра, колбасы и теста наполнил комнату – запах нормальной, неправильной, человеческой жизни. – Я не чиню тебя, Илья, – сказал Шейн очень серьезно. – Я просто держу оборону, пока ты учишься снова дышать. Илья посмотрел на пиццу. Потом на Шейна. Он молча взял кусок. Медленно откусил. Прожевал. Сделал большой глоток колы прямо из банки. И его плечи наконец опустились. По-настоящему. Броня упала на пол с невидимым грохотом. – Спасибо, – тихо сказал он. – Ешь, – Шейн взял пульт и включил телевизор. – Я нашел документалку про белых акул. Никакого хоккея. У нас два выходных. Будем деградировать профессионально. Илья откинулся на спинку дивана, жуя пиццу и глядя на голубой экран. И впервые за долгие недели он позволил себе просто быть. Без ответственности. Без капитанской нашивки. Без страха. Потому что знать, что твою спину прикрывают, – это роскошь, которую он забыл. А сегодня вспомнил.