Второй первый раз

Мир возвращался не плавно — он врывался. Вгрызался. Раздирал на части. Сознание собиралось из резких, беспорядочных осколков, каждый из которых причинял почти физическую боль. Сначала был свет. Ослепительный, стерильно-белый, грубый. Он ударил по глазам, словно игла, вонзившись в мозг до самого затылка. Шейн застонал — или ему только показалось, что он издал звук, — и попытался зажмуриться, но веки налились свинцом, будто к ресницам привязали гири. Следом накатил звук. Тонкий, отвратительный писк — ровный, механический. От этого ритма череп, казалось, вот-вот расколется надвое. Звук нарастал, резонируя с его собственным страхом, превращаясь в нечто удушливое. Шейн попробовал сглотнуть. Горло саднило, словно по нему прошлись наждаком. Язык во рту казался чужим, деревянным. Он хотел пошевелиться, но тело не слушалось. Оно было тяжелым, ватным, словно придавленным к матрасу невидимой силой. Голова плавала в мутном тумане, и малейшее движение отзывалось тошнотворным головокружением, будто мозг внутри черепной коробки взболтали, как коктейль. — Шейн? Голос был тихим. Хриплым. Но знакомым настолько, что по позвоночнику пробежал горячий разряд тока. Шейн дернул головой — шею пронзила вспышка боли. Мир качнулся, потолок поплыл перед глазами, но он всё же смог повернуться. И увидел его. Илью Розанова. Он сидел у самой кровати — непозволительно, пугающе близко — на пластиковом стуле, который жалобно скрипнул под его весом. И выглядел Розанов… паршиво. Хуже, чем Шейн когда-либо видел его даже после самых разгромных поражений. Взъерошенные волосы, глубокие, болезненные тени под глазами. Щетина гуще, чем обычно, лицо осунувшееся, серое. Но самое ужасное было не это. Илья держал его за руку. Большие, горячие пальцы сжимали его ладонь так крепко, будто Илья боялся, что стоит ему разжать хватку — и Шейн исчезнет. Большой палец рассеянно, почти интимно гладил костяшки. Это происходило открыто. Спокойно. При ярком свете. В больничной палате. Ледяная волна паники ударила в грудь. Монитор сбился с ритма, заполошно запищав. — Какого хрена… — голос сорвался на сухой хрип. Шейн дернул рукой, пытаясь вырваться, но мышцы предательски дрожали. — Ты… что ты делаешь? Если бы он ожидал, что Илья отпрянет, пряча смущение, то он бы сильно ошибся. Наоборот, Розанов подался ближе. В его взгляде вспыхнуло что-то… нежное. Болезненно-нежное, открытое. Так на него смотреть не могли. Не здесь. Не так. И уж точно не Илья Розанов. От этого выражения лица Шейна замутило ещё сильнее. Внутри, где-то под рёбрами, всё оборвалось. — Тише, тише. Шейн замер. Это был русский? — Всё в порядке, ты в порядке, — тут же перешел он на английский. Мягко. Слишком мягко. За этим тоном Шейн слышал иной подтекст, громче любых слов: «Заткнись. Не привлекай внимания». Он лихорадочно оглядел палату. Белые стены, запах антисептика, мерцающие лампы. Дверь приоткрыта. Любой мог пройти мимо. Любой мог увидеть. Илью Розанова, сидящего у его кровати и держащего его за руку. — Убери руки, — прошипел Шейн. Стены опасно накренились. — Где мы? Кто нас видел? Почему ты здесь? Дверь распахнулась шире. В палату вошёл врач — мужчина лет сорока с усталым лицом. Он бросил быстрый профессиональный взгляд на Шейна, на мониторы, затем на Илью и их сцепленные руки. Никакого удивления. — Мистер Холландер, вы пришли в сознание, — констатировал он. Голос звучал глухо, словно через слой ваты. — Не делайте резких движений. Головокружение — это нормально. Шейн вжался в подушку, мечтая раствориться в ней. Он ждал, что Илья сейчас вскочит, отстранится, нацепит свою фирменную ледяную маску безразличия. Но Илья не сдвинулся с места. Он сидел тихо, неподвижно, как скала. Врач подошёл ближе, щёлкнул фонариком. Шейн едва не зашипел, когда луч света вонзился в глаза. — Я задам несколько вопросов, это рутинная проверка. Назовите ваше полное имя. — Шейн… — он сглотнул вязкую слюну. — Шейн Брэндон Холландер. — Хорошо. Какой сейчас год? Год. Какой сейчас год. Вопрос прозвучал будто издалека. В голове хаотичными вспышками мелькали кадры: ледяная крошка, раздевалка, гул автобуса, бар, смех, игра… но обрывки не хотели стыковаться в цельную картину. — Две тысячи… шестнадцатый. Мы… — мысль ускользала, как мокрое мыло. — Мы были на выезде. Нет, дома. Я… не знаю. Шестнадцатый? Тишина рухнула между ними тяжелой плитой. Шейн боковым зрением заметил, как Илья побледнел. Совсем. Стал белее простыни. Его пальцы дрогнули, и на секунду показалось, что он потеряет контроль — сорвётся, закричит. Но Розанов лишь сделал глубокий, рваный вдох. — Где мы находимся? — продолжал врач. — В Монреале? Наверное… — ком в горле стал острым, мешая говорить. — Это должен быть Монреаль. После игры… я не помню. Илья закрыл глаза и медленно выдохнул, будто получил удар под дых. — Шейн, — тон врача стал жестче, но в нём всё ещё сквозила профессиональная мягкость. — У вас симптомы ретроградной амнезии. Сейчас не 2016 год. Шейн перестал его слушать. Он смотрел только на Илью. На Илью, который смотрел на него так, будто у него прямо в груди ломались ребра. В этом взгляде была любовь. Сырая, настоящая, неприкрытая. Пугающая. Взгляд Шейна упал на руку Ильи. Золотое кольцо. Настоящее. Тяжёлое. Сердце пропустило удар и рухнуло вниз. Воздух в палате стал вязким, как сироп. — Илья… — выдохнул он. — Уйди. Розанов вздрогнул, словно от пощечины. — Шейн, пожалуйста… — Просто уйди! — голос сорвался на крик, прорезаемый паникой. Монитор взвыл сиреной. — УЙДИ! ПОШЁЛ ВОН! Илья вскочил так резко, будто обжёгся. Лицо исказилось от боли — на долю секунды настоящей, невыносимой боли, — но он тут же спрятал её, натянув холодную маску. — Ладно, — сказал он мёртвым голосом. — Я выйду. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком, который для Шейна прозвучал громче выстрела. Он остался один на один с врачом. Шейн задыхался, вцепившись в простыню до побелевших костяшек. Врач что-то говорил — «дышите глубже», «успокойтесь» — но слова тонули в шуме крови в ушах. — Почему… — выдавил Шейн. — Почему вы его пустили? Врач посмотрел на него поверх очков — удивлённо, но без осуждения. — Кого? — Розанова! — он выплюнул это имя. — Илью Розанова. Как он попал ко мне? Это закрытая информация! Травма головы — журналисты не должны знать… Мы соперники… Он захлебывался словами, легкие горели огнем. Врач открыл планшет, сверился с записями и поднял глаза. Сочувствие в его взгляде было почти осязаемым. — Мистер Холландер. Никто не пускал посторонних. Мистер Розанов находится здесь на законных основаниях. — Каких… ещё… основаниях? — В настоящее время мистер Розанов — ваш супруг. Он указан как ваше доверенное лицо во всех медицинских документах. Шейн замер. Всё вокруг исчезло. Писк приборов, свет ламп, запах лекарств. Осталось только одно слово. Супруг. — Кто? — едва слышно прошептал он. — Ваш муж, — повторил врач, чеканя каждое слово. — Вы женаты, Шейн. Мир окончательно рухнул. Фрагменты воспоминаний, ощущения, страхи — всё перевернулось. Он вспомнил кольцо. Вспомнил взгляд Ильи. Вспомнил, как тот держал его за руку — уверенно, по-хозяйски. И понял самое страшное: это не галлюцинация. Он забыл собственную жизнь. — Нет… — выдавил он, мотая головой. — Нет, нет, этого не может быть… Вы врёте… Пульс на мониторе превратился в сплошную линию бешенства. — Шейн, вам нужно успокоиться… — ВЫ ВРЁТЕ! — закричал он, пытаясь встать и сорвать с себя датчики. Провода натянулись. — ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Я НЕ ГЕЙ! Я НЕ… Паника переросла в животный, первобытный ужас. Он кричал бессвязно — про отца, про карьеру, про то, что Илья его ненавидит, что это ловушка. — Сестра, галоперидол и диазепам! — голос врача лязгнул металлом. — Срочно! Держите его! Подбежала медсестра. Шейн почувствовал, как его прижимают к кровати. Что-то холодное обожгло вену. Мир начал стремительно тонуть. — Всё хорошо, — голос врача стал глухим, удаляющимся, словно он говорил из другого конца тоннеля. — Просто поспите. Силы разом покинули тело. Шейн провалился в темноту — липкую, плотную, неизбежную. Последняя мысль пронзила угасающее сознание, как раскаленный нож: «Я женат на Илье Розанове. Боже… что мы наделали?» Темнота сменилась гулким эхом голосов. — Реакция была… очень бурной… — голос врача. — Вы сказали ему? — Илья. Голос сорванный, пустой, как выжженная земля. — Я должен был. Он дезориентирован. Вам лучше поехать домой, мистер Розанов. Пауза. Тяжёлая, звенящая. — Я останусь. — В голосе Ильи прорезалась сталь, хоть он и дрожал. — Он не должен проснуться один. Даже если он… снова меня прогонит. Шейн хотел сказать, что это всё ошибка. Что этого не может быть. Что он не хочет, чтобы Илья уходил. Но тьма сомкнулась над ним окончательно.