Второй первый раз

Пробуждение было медленным, липким. Словно он выплывал со дна глубокого, заросшего илом озера. В этот раз не было резкого рывка, не было паники. Действие ударной дозы препаратов схлынуло, оставив после себя тяжелую, ватную усталость, похожую на похмелье. Шейн моргнул, глядя в белый потолок. Сквозь жалюзи пробивался слабый, серый утренний свет. В воздухе лениво танцевали пылинки. Значит, прошла ночь. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, словно любое движение могло снова разбить реальность на осколки. Память возвращалась ленивыми, болезненными волнами. Больница. Врач с фонариком. Илья Розанов, сидящий на пластиковом стуле. «Ваш муж». Шейн зажмурился до цветных пятен перед глазами. Воспоминание ударило под дых тупым кулаком. Это должен быть бред. Кошмар, вызванный ушибом мозга. Илья Розанов не может быть его мужем. Кошмар… Нелепая шутка. Но кольцо на пальце Ильи было настоящим. И взгляд — тот взгляд, полный животного ужаса и любви, — тоже был настоящим. Шейн медленно повернул голову. Стул рядом с кроватью пустовал. От этого стало одиноко. И страшно. Дверь тихо скрипнула. Шейн напрягся всем телом, вжавшись в матрас, ожидая увидеть врача или, что еще хуже, Илью, которого он сейчас боялся и хотел увидеть одновременно. Но в палату вошла мама. — Мам? — голос был слабым, надтреснутым спросонья. Юна улыбнулась — той самой мягкой улыбкой, которая лечила все беды в детстве, от разбитых коленок до проигранных финалов. Она тихо прикрыла дверь и подошла к кровати. — Привет, родной. Шейн смотрел на неё, и ледяной кулак, сжимавший сердце, начал медленно разжиматься. Она была такой же, какой он помнил её вчера. Теплой. Родной. Безупречно одетой. Только морщинок вокруг глаз стало чуть больше, и в волосах серебрилась седина, которой он не помнил. — Мам... — Шейн почувствовал, как предательски защипало в глазах. — Мама, я... Я не понимаю, что происходит. Врач нес какой-то бред. Он попытался приподняться, но локти разъезжались. Юна тут же оказалась рядом, обняла его осторожно, как хрустального. Шейн уткнулся ей в плечо, вдыхая знакомый запах духов, и позволил себе слабину. Слезы потекли сами собой — горячие, злые. — Тише, милый, тише, — она гладила его по коротко стриженным волосам, покачивая, как ребенка. — Ты в безопасности. Я с тобой. — Какой сейчас год? — всхлипнул он, отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. — Врач сказал, что не шестнадцатый. Сказал, что я всё забыл. Юна взяла его лицо в ладони, заставляя сфокусировать взгляд. Её глаза были серьезными и полными безграничного сострадания. — Врач не врал, Шейн. Сейчас две тысячи двадцать пятый год. — Двадцать пятый... — Шейн повторил это как заклинание на чужом языке. Цифра не укладывалась в голове, она была слишком огромной. — Девять лет? Мам, я потерял девять лет? — Да. Шейн в ужасе уставился в стену. Девять лет. Это целая жизнь. В хоккее это вечность. Карьера могла уже закончиться. — А где я? — спросил он шепотом, боясь ответа. — Я всё еще в Монреале? — Нет, родной. Ты в Оттаве. Ты живешь здесь уже несколько лет. — В Оттаве... — Шейн закрыл глаза. Мир перевернулся с ног на голову. Он в другой команде. В другом городе. В другом времени. — А отец? — голос Шейна дрогнул. Мысль о Дэвиде пронзила сознание острой иглой. Он должен быть здесь. Отец всегда приезжал, когда дело касалось серьезных травм — не ради утешения, а чтобы контролировать прессу, врачей, ситуацию. Его отсутствие пугало едва ли не больше, чем присутствие Ильи. — Почему его нет? Он... он жив? — Жив, конечно жив, — поспешно успокоила Юна, поправляя ему одеяло. Она вздохнула, и в этом звуке слышалась усталость от бесконечных объяснений. — Он рвался прилететь первым рейсом, Шейн. Но он сейчас в Нью-Йорке, на экстренном совете директоров. Там сложная ситуация с новым регламентом, голосование сегодня днём. Ты же знаешь Дэвида. Он не мог всё бросить, даже... даже ради этого. Шейн слабо, нервно усмехнулся. — Да. Знаю. Работа прежде всего. Странным образом, это отсутствие отца успокоило его больше, чем вся забота врачей. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным. Хоть одна константа. — Он звонит каждый час, — добавила Юна мягко, словно извиняясь за мужа. — Прилетит завтра вечером, как только закончится заседание. — Хорошо... — Шейн сглотнул. — Мам... Илья... — имя вырвалось само собой, как якорь, за который цеплялось сознание. — Илья был здесь. Вчера. Он вел себя так... странно. И врач сказал... Мам, врач сказал, что мы женаты. Юна не отвела взгляд. Она лишь сжала его руку крепче, передавая своё спокойствие. — Это правда, Шейн. Шейн замер. Если это говорит мама... Юна никогда не лгала ему. Значит, это не безумие. — Но как? — прошептал он. — Как это возможно? Мы же... мы ненавидим друг друга. Мы враги. Я ненавижу его. Юна грустно, но тепло улыбнулась, поправляя воротник его больничной рубашки. — О, милый. Вы перестали быть врагами так давно, что я уже и не помню. Ты любишь его, Шейн. И он любит тебя больше жизни. Он просидел под твоей дверью всю ночь, на неудобном кресле, боясь отойти даже за водой. Шейн молчал, пытаясь переварить услышанное. Девять лет. За девять лет он успел не просто помириться с Ильей Розановым, но влюбиться в него и жениться? Это звучало как сюжет плохой фантастики. Но паника странным образом отступила. Если мама говорит, что это нормально... если она принимает это... значит, его жизнь не разрушена? — Он всё ещё там? В коридоре? — Да. Медсестры пытались отправить его домой, но с таким же успехом можно было уговаривать стену. — Можно... — Шейн сглотнул, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — Можно его позвать? Юна внимательно посмотрела на него, оценивая его состояние. Затем кивнула и встала. — Я позову его. А сама пока найду твоего лечащего врача, узнаю насчет кофе и позвоню отцу еще раз. Вам нужно поговорить наедине. Только, пожалуйста, Шейн... постарайся слушать. — Постараюсь. Юна вышла. Минуты ожидания тянулись мучительно медленно. Шейн поправил подушку, зачем-то пригладил волосы. Сердце колотилось о ребра — не от паники, а от странного, вибрирующего предвкушения. Встреча с монстром. Встреча с будущим. Встреча с незнакомцем, который носит лицо его врага. Шейн лежал, глядя на свою левую руку. Кольца не было. Конечно, не было — на льду и в больнице кольца снимают. Но у Ильи кольцо было. И у мамы в голосе была такая железобетонная уверенность... Дверь тихонько приоткрылась. Илья не вошел по-хозяйски — он просочился в комнату, стараясь не шуметь. Он остановился у самого порога, не решаясь сделать шаг. Та же мятая толстовка, но теперь при свете дня Шейн видел, насколько измотанным он выглядел. Глаза красные, воспаленные, на щеке вдавленный след от молнии куртки — спал где придется. Илья смотрел на Шейна так, будто ожидал нового «Пошел вон». Плечи его были напряжены, готовые принять удар. Шейн смотрел в ответ. Теперь он мог рассмотреть его без пелены истерики. Девять лет. Илья стал мощнее, шире в плечах, если это вообще возможно. Черты лица заострились, исчезла юношеская припухлость. Но глаза... Глаза были теми же. Темными, внимательными. — Привет, — первым нарушил тишину Шейн. Собственный голос показался ему чужим. Илья вздрогнул всем телом. — Привет. Они молчали. Неловкость была такой густой, физически ощутимой, что в ней можно было утонуть. — Ты... — Шейн кивнул на стул. — Садись. Не стой в дверях. Илья медленно выдохнул и прошел к стулу. Сел осторожно, на самый край, словно боялся, что скрип мебели спугнет Шейна. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Илья. Шейн моргнул, на секунду отвлекшись от смысла вопроса. Его поразило то, как эти слова были произнесены. В памяти Шейна голос Розанова звучал иначе: резче, грубее, с тяжелым, рубленым акцентом, об который можно было порезаться. В 2016-м Илья часто глотал окончания, путал времена и строил фразы так, будто на ходу переводил их в голове с русского. Сейчас его английский был пугающе безупречным. Речь лилась плавно, с мягкими, чисто североамериканскими интонациями. Он даже идеально расставлял ударения. Его речь не была похожа на речь русского легионера, мучительно пытающегося вписаться, а как человек, который прожил здесь целую вечность. Как местный. Это несоответствие ударило по Шейну едва ли не сильнее, чем цифра «2025» на календаре. Этот идеальный, гладкий английский был живым, звучащим доказательством того, что прошла уйма времени. Что перед ним — другой человек. Шейн тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ответил: — Как человек, который проснулся и узнал, что пропустил девять лет жизни, — честно сказал он. — И что женат на своем главном сопернике. Бывало и лучше. Уголок губ Ильи дернулся в слабой, неуверенной тени улыбки. — Справедливо. — Слушай, — Шейн поднял взгляд, глядя Илье прямо в глаза. — Прости за вчерашнее. Я не должен был так орать. Я просто... испугался. Илья тут же покачал головой, отвергая извинения: — Тебе не за что извиняться. Ты не помнишь. Я бы тоже охренел, если бы мне в шестнадцатом сказали, что мы будем... здесь. Вместе. В 2025-м. — 2025-й, — повторил Шейн, пробуя слово на вкус. — Звучит как научная фантастика. — Ага. Летающих машин пока нет, но мы работаем над этим. — Илья попытался пошутить, но голос звучал глухо и ломко. — Мама сказала... — Шейн запнулся, подбирая слова. — Она сказала, что мы давно не враги. Лицо Ильи мгновенно смягчилось, словно с него спала маска боли. — Юна права. Мы не враги, Шейн. Больше нет. Мы команда. Лучшая команда. Шейн смотрел на него, жадно вглядываясь в черты лица, пытаясь найти в своей голове хоть какой-то отклик. Хоть искру воспоминания. Хоть что-то, кроме образа соперника на льду. Но там было пусто. Черная дыра. — Я верю ей, — тихо сказал Шейн. — И тебе верю. Кажется. Но я этого не помню. Прости. Боль в глазах Ильи стала острой, режущей, но он кивнул, принимая удар. — Ничего. Мы подождем. Главное, что ты жив. Остальное мы исправим. Я напомню. Столько раз, сколько потребуется. Илья непроизвольно дернул рукой вперед, словно хотел накрыть ладонь Шейна, лежащую на одеяле. Инстинктивное движение, привычка, выработанная годами. Но он одернул себя на полпути. Сжал пальцы в кулак до белых костяшек и медленно убрал руку к себе на колено. Шейн заметил это движение. Заметил прерванный жест. И, к своему огромному удивлению, почувствовал не облегчение, а странный, острый укол разочарования. Тело помнило то, что забыл разум.