Второй первый раз

Шейн проснулся в центре огромной кровати. По привычке протянул руку вправо, нащупывая тепло другого тела, но ладонь наткнулась на прохладную простыню. Ильи не было. Место рядом было пустым и уже остывшим. Видимо, он встал совсем рано, стараясь не шуметь. На прикроватной тумбочке желтел яркий стикер. Почерк был размашистым, острым, как кардиограмма: «Уехал на раскатку. Буду к трем. Завтрак внизу. P.S. Таблетки выпил, не волнуйся. Не скучай». Шейн отлепил стикер и долго смотрел на него, проводя пальцем по чернилам. Он даже не слышал, как Илья вставал. «Таблетки выпил». Илья отчитывался перед ним. Это вызывало смешанное чувство легкой вины и странного, глубокого удовлетворения. Шейн принял душ, оделся и спустился на кухню. На столе его ждала большая тарелка с сырниками под стеклянным колпаком, чтобы не остыли. Рядом стоял стакан воды и лежали витамины, которые Илья, видимо, достал заранее. Забота. Тихая, ненавязчивая, как фон. Шейн ел механически, глядя в панорамное окно на задний двор. Там, на пожелтевшем осеннем газоне, припорошенном утренним инеем, скакал маленький нахохлившийся воробей. Он деловито клевал что-то в пожухлой траве, совершенно один в этом огромном, замерзающем саду. Вчера Шейн сделал огромный шаг. Он перебрался в их спальню. Он признался себе (и Илье), что хотел его всегда и хочет сейчас. Но его мозг, привыкший анализировать тактику соперника до мельчайших деталей, требовал логики. Эмоции – это прекрасно, страсть – это понятно (тело помнит). Но на чем строится остальное? Как они перешли от «секса в отеле тайком» к семье, где один печет другому сырники и пьет таблетки, чтобы не сойти с ума от страха за другого? Почему он, Шейн Холландер – человек, который никого не пускал в свою душу и строил стены высотой с небоскреб, – привез своего главного врага в свою главную крепость? Никто не говорил ему фактов. Юна говорила про чувства. Илья говорил про долг и любовь. Шейну нужны были данные. Ему нужны были доказательства эволюции. Он отодвинул пустую тарелку и взял телефон. 34 000 фотографий и видео. Он уже видел «Недавние» – глянцевую, счастливую жизнь. Но ему нужно было начало. Истоки. Шейн открыл раздел «Альбомы» и пролистал в самый низ. 2016 год. Пусто. Пара фото с тренировок «Монреаля», фото еды, скучные виды крыла самолета из иллюминатора. Ни одного лица. Ни одного намека на личную жизнь. Шейн-2016 был параноиком, который зачищал следы так, словно работал в ЦРУ, а не в НХЛ. Палец завис над папкой «Скрытое». У него там хранились пин-коды карт и фото паспорта. Шейн нажал на папку. Face ID мигнул, сканируя его (повзрослевшее, но всё же его) лицо. Замок открылся. Там было 48 файлов. Шейн открыл первый. Видео. Май 2017. Коттедж. Шейн нажал Play. Камера дрожала. Виден был старый деревянный пирс, блики солнца на воде озера. Илья стоял на самом краю, в одних мокрых плавках. Он пытался удержать равновесие на шаткой доске, раскинув руки. – Не упади, Русский! – раздался голос Шейна за кадром. Шейн вздрогнул. Он не узнал свой голос. Он был... другим. Веселым. Дразнящим. Расслабленным. В нем не было того напряжения, которое сквозило в каждом интервью 2016 года. На видео Илья обернулся, сверкнув белозубой улыбкой. – Заткнись, Холландер! Я грациозен как лебедь! – Ты грациозен как пьяный лось! Илья показал в камеру средний палец, поскользнулся на мокром дереве и с громким криком и всплеском рухнул в воду. Камера дернулась, и за кадром раздался смех. Заливистый, искренний, до икоты. Шейн смеялся так, как, казалось, не умел. Видео закончилось. Экран погас. Дата: Ноябрь 2018. Фото сделано в салоне автомобиля, ночью. Приборная панель светится тусклым неоном. На пассажирском сиденье сидит Илья. На нем бейсболка, надвинутая на самые глаза, и капюшон – он явно прячется. Но он улыбается, и его рука накрывает руку Шейна, лежащую на рычаге переключения скоростей. Шейн почувствовал укол в сердце. 2018 год. Илья тогда был звездой «Оттавы», Шейн играл за «Монреаль». Они были врагами по дивизиону. Их встреча – это нарушение спортивного режима и, возможно, предательство командных цветов. Но на фото они выглядели как сообщники, сбежавшие от всего мира. Шейн перелистнул. Дата: Февраль 2019. Коридор отеля. Типичный безликий ковролин сетевых гостиниц, где останавливаются команды НХЛ. Спина Ильи. Он идет к двери номера 312. На плече – спортивная сумка «Кентавров». Фото сделано трясущейся рукой, быстро, украдкой. Словно Шейн снимал, как капитан соперников пробирается в его номер посреди ночи перед игрой. Это было безумием. Если бы их поймали тогда, пресса разорвала бы их на части. Но они рисковали ради одной ночи. Дата: Июль 2019. Лето. Межсезонье. Здесь уже не было пряток. Илья спит. Крупный план. Лицо уткнулось в белую подушку, губы чуть приоткрыты, волосы растрепаны. Солнечный луч падает на обнаженное плечо, освещая те самые шрамы и россыпь родинок на лопатке. Это фото дышало покоем. Никаких кепок, никаких отелей. Только ленивое, тягучее утро где-то, где их никто не знает. Шейн опустил телефон на стол. Руки дрожали. Вот оно. Доказательство. Он был одержим им. Он коллекционировал моменты с Ильей, пряча их в самой глубокой папке телефона, потому что это было единственное сокровище, которое у него было. Но ему нужно было подтверждение. Живой голос из прошлого. Он открыл контакты и замер пальцем над именем Hayden Pike. Лучший друг. Человек, с которым он делил комнату на выездах, с которым пил пиво и обсуждал всё на свете. Шейн не звонил ему все эти дни. Честно говоря, он вообще боялся брать телефон в руки. Набрать номер – значило признать поражение. Сказать вслух: «Хейд, я не помню последние годы» – значило сделать амнезию реальной, необратимой. Шейн был слишком напуган и потерян, пытаясь склеить фрагменты реальности самостоятельно, притворяясь, что всё в порядке. Но притворство больше не работало. Если кто-то и мог объяснить ему, что происходило с его головой в 2016-м, то только Хейден. Шейн нажал на значок FaceTime. Гудки шли долго. Он уже потянулся сбросить вызов, решив, что у Хейдена дела, как экран наконец вспыхнул. – Холландер! – лицо Хейдена заняло весь экран, камера тряслась, будто он шёл. – Ты живой! Я уж подумал, ты решил уйти в монастырь, принять обет молчания и выращивать капусту! Шейн невольно улыбнулся. Это был Хейден. Чуть постаревший, с какой-то нелепой хипстерской бородой, которой точно не было девять лет назад, но глаза смеялись всё так же заразительно. – Привет, Хейден. Хейден остановился, плюхнулся на диван и приблизил лицо к камере, внимательно вглядываясь. – Чувак… ты выглядишь так, будто тебя качественно приложили головой об лёд. Хотя, постой, – он поморщился. – Слишком буквально. Как шея? Пресса пишет, что ты выбыл на месяц. Это правда? Или вы с Ильёй просто решили устроить второй медовый месяц и врёте всем? Шейн вдохнул глубже, чем собирался. Слова вдруг стали тяжёлыми, будто их нужно было вытаскивать по одному. – Хейден… ты сейчас один? Улыбка на лице друга погасла мгновенно. – Да. Джеки с детьми в парке. – Он понизил голос. – Что случилось? С Ильёй всё в порядке? – С Ильёй… да. – Шейн провёл рукой по лицу, собираясь с духом. – Хейден, мне нужно, чтобы ты мне поверил. И не перебивал. – Окей, – сразу и серьёзно. – Я с тобой. Шейн на секунду закрыл глаза. – У меня амнезия. На экране повисла тишина. Хейден моргнул. Потом ещё раз. – Ты сейчас не шутишь, – медленно сказал он. – Нет. – Голос подвёл, и Шейну пришлось прокашляться. – Я очнулся в больнице и был уверен, что сейчас 2016 год. Я не помню последние девять лет. Я не помню… – он сглотнул, – как мы жили. Как всё стало таким. Хейден выдохнул и откинулся на спинку дивана, уставившись куда-то в потолок. – Господи… – тихо. Потом снова на Шейна: – Я писал тебе. Звонил. Когда ты не ответил, я позвонил Илье. Он сказал, что тебе сейчас лучше самому решать, с кем и о чём говорить. Я не хотел давить. Шейн кивнул. Это имело смысл. – Я звоню тебе, потому что… – он замялся, подбирая слова. – Мне кажется, что все вокруг знают мою жизнь лучше, чем я сам. И все боятся сказать лишнее. А я… я пытаюсь понять хотя бы основу. Как мы с Ильёй сошлись. Хейден помолчал. – Тогда ты попал не по адресу, – наконец сказал он. Шейн нахмурился. – Но ты мой лучший друг. – Именно поэтому я и говорю правду, – мягко ответил Хейден. – Я не знаю подробностей. Ты никогда не говорил мне деталей. – Я ничего тебе не говорил про коттедж? – с надеждой спросил Шейн. – Тем летом. Я позвал его туда. Почему? – ему казалось, что это жизненно важно. Будто кусочки мозаики никак не хотели склеиваться, будто протяни руку – и он ухватится за это воспоминание. Хейден покачал головой. – Прости, дружище. Я ничего не знаю про коттедж. О том, что у вас вообще что-то было (и есть) я узнал позже. Разочарование кольнуло остро, почти физически. Шейн помолчал – это было похоже на него. Никому не рассказывать до последнего, держать оборону, будто это единственное, что было важно в его жизни. – Мне жаль. Я так тебе и не рассказал? – Нет, я догадался. Сам. Помнишь «Лили»? Шейн криво усмехнулся. Еще бы он не помнил. – Трудно забыть, – ответил он. – Вот именно. Я годами видел это имя на твоем экране. Ты улыбался как идиот, глядя в телефон. Я был уверен, что ты прячешь от нас какую-то невероятную девушку. Я же постоянно донимал тебя: «Ну что, когда ты нас познакомишь? Она что, шпионка? Почему мы никогда её не видели?». Шейн покачал головой. – А я всё время отрицал. – Ага, – кивнул Хейден. – А потом ты сделал каминг-аут. И я начал прокручивать всё назад. Я понял, что «Лили» – это не девушка. И начал смотреть на расписание. Хейден поднял палец. – Я вспомнил, что «Лили» писала тебе чаще всего, когда мы играли против «Бостона». Что ты исчезал из отеля именно в те ночи. А потом Розанова обменяли в «Оттаву»... и «Лили» вдруг тоже сменила прописку. География твоих ночных исчезновений изменилась синхронно с трансфером Ильи. – И ты догадался? – Это было единственное объяснение. Поэтому я и прижал тебя тогда. – И что я ответил? – Ты сначала побелел. А потом плечи опустились, будто ты сбросил мешок с цементом. И ты сказал: «Да. Это Илья». Хейден улыбнулся воспоминаниям, но глаза оставались серьезными. – Потом, когда вы с Ильей перестали прятаться от меня... я впервые увидел, как ты выдыхаешь. – В смысле? – До него ты был... – Хейден покрутил рукой, подбирая слово. – Ты был как натянутая струна. Всегда. Двадцать четыре на семь. Даже когда мы просто сидели в баре, ты был «Шейном Холландером». Ты держал лицо, держал спину, держал дистанцию. Ты был идеальным, но, черт возьми, Шейн, ты был невероятно одиноким. Даже среди нас. Хейден вздохнул. – А с ним ты стал... живым. Ты перестал пытаться быть безупречным. Ты начал опаздывать, начал шутить, начал посылать всё к черту. Ты просто перестал нести этот груз в одиночку. Он приблизился к камере. – Я не знаю, почему ты позвал его в коттедж. Но я знаю, что ты любишь его до безумия. Я никогда не видел, чтобы два человека так смотрели друг на друга. Даже когда вы ругались из-за какой-то бытовой херни, это выглядело так, будто вы одни во всей Вселенной. Ты бы убил за него. И он за тебя. – Я знаю про видео, – сказал Шейн, чувствуя, как краснеют уши от такой откровенности. – Что это было твое видео. Хейден поморщился, как от острой боли. – Прости меня. Я до сих пор... я не хотел. Я записывал чертово поздравление для фаната. Вы просто стояли там, на заднем плане... Хейден замолчал, опустив глаза. Было видно, что этот груз вины он тащит на себе все эти годы. Он ждал гнева. Ждал, что Шейн, даже потерявший память, осудит его за то, что перевернуло их жизнь. Шейн смотрел на друга. В голове не было злости. Было только странное, спокойное понимание. Да, видео разрушило их тайну. Но если верить Хейдену, до этого Шейн был «натянутой струной», одиночкой в броне. Возможно, этот взрыв был единственным способом разрушить стены, которые Шейн строил вокруг себя. – Хейден, посмотри на меня, – твердо сказал Шейн. Друг неохотно поднял взгляд. – Я сижу здесь, в доме Ильи. На мне его кольцо. Мы пережили это. Что бы тогда ни случилось, это не сломало нас. Может быть... – Шейн задумался, подбирая слова. – Это даже заставило нас перестать врать всем вокруг. Так что хватит себя грызть. Я не злюсь. И Илья, я уверен, тоже. Плечи Хейдена заметно расслабились, словно он выдохнул воздух, который держал в легких с самого начала разговора. – Ты слишком добр, Холландер, – криво усмехнулся он, протирая уголок глаза. – Серьезно. Спасибо. – Не за что. – Шейн почувствовал, что усталость снова накатывает на него, но теперь это была хорошая усталость. – Мне пора. Спасибо за правду, Хейден. Мне нужно было это услышать. – Звони в любое время, – серьезно сказал Хейден. – И передавай привет своему русскому медведю. Мы ждем вас с Джеки на ужин, как только выдастся выходной. – Договорились. Пока. Экран погас. Шейн отложил телефон на диван и откинулся назад, в тишину гостиной. «Ты был как натянутая струна. А с ним ты стал живым». Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они не дрожали. Хейден был прав. Даже сейчас, без памяти, в этом странном подвешенном состоянии, Шейн чувствовал это. Когда Ильи не было рядом, он превращался в функцию: проанализировать, вспомнить, не ошибиться. Но стоило Илье войти в комнату, и контроль летел к чертям. Шейн начинал злиться, хотеть, чувствовать. Илья действительно был единственным, кто умел играть на этой струне, не порвав её. Картинка складывалась. Ему не нужно было помнить коттедж, чтобы понять главное: он не может потерять этого человека. Снова. Он посмотрел на часы. До приезда Ильи оставалось три часа. Шейн решительно встал. Ему надоело быть пассивным наблюдателем своей жизни, поедающим сырники. Он не помнил, как они сблизились, но он мог начать сближаться заново. Прямо сейчас. Он пошел на кухню и открыл приложение доставки продуктов. Илья – русский мужчина, который пашет на льду по четыре часа. Ему нужно мясо. И ему нужна нормальная, вредная, человеческая еда, а не диетические супы его мамы. Взгляд упал на рецепт «Идеального домашнего бургера». Шейн не знал почему, но картинка отозвалась внутри чем-то теплым и правильным. Он заказал фарш, бриоши, чеддер и бекон. Когда курьер привез пакеты, Шейн начал готовить кухню к бою. Он действовал строго по инструкции, как в лаборатории. Взвесить мясо. Сформировать котлету. Посолить. Пожарить. Он увлекся. Процесс успокаивал. Руки сами лепили плотные мясные шайбы, нож сам нарезал помидоры идеальными кружками. Он не рассчитывал порции – просто использовал всё мясо, что было в упаковке. В итоге на огромном блюде выросла гора. Раз, два... восемь штук. Идеальных, сочных, истекающих жиром бургеров. Он нашел пиво в холодильнике, запотевшее стекло приятно холодило ладонь. Он чувствовал странную уверенность. Сегодня он не будет «пациентом». Сегодня он будет мужем, который ждет своего мужчину с работы. Ровно в три часа замок входной двери щелкнул. Шейн напрягся, поправляя полотенце. Почему он волнуется? Это просто Илья. Почему он медлил? Наконец-то, Илья, словно по ниточке аромата, прошел на кухню. Шейн стоял у плиты, чувствуя себя глупо в этом фартуке. Он ждал обычной реакции: «О, еда, спасибо». Или: «Зачем ты напрягался?». Но Илья остановился в дверях как вкопанный. Его взгляд упал на блюдо с горой еды. И прикипел к нему. Шейн увидел, как глаза Ильи быстро пробежались по бургерам, словно он... пересчитывал их? Раз, два... Губы Ильи беззвучно шевельнулись. Повисла странная, звенящая тишина. Реакция была несоразмерной. Это просто ужин, а Илья смотрел на тарелку так, будто увидел там привидение. Медленно, очень медленно Илья поднял глаза на Шейна. И Шейна обожгло этим взглядом. В нем не было простого голода. В нем вспыхнула какая-то дикая, болезненная надежда, от которой Шейну стало не по себе. – Бургеры? – голос Ильи дрогнул, сорвавшись на хрип. – Ты... ты приготовил бургеры? Шейн нахмурился. Почему он спрашивает так, словно Шейн только что доказал теорему Ферма? – Ага, – Шейн немного смущенно кивнул на гору еды. – Я нашел рецепт. Кажется, я немного переборщил с количеством фарша, получилось восемь штук. Но я подумал, что ты голодный после льда. Свет в глазах Ильи погас так же мгновенно, как и вспыхнул. Плечи снова поникли. Он моргнул, словно прогоняя наваждение, и странная магия момента рассеялась, оставив после себя только усталость и щемящую нежность. – Восемь, – тихо повторил он, уже спокойнее. – Да. Ты всегда так делал. – Что делал? – не понял Шейн. – Ничего, – Илья качнул головой, отгоняя призраков прошлого. – Просто... это идеально. Я бы съел их все прямо сейчас. Он подошел к столу, всё ещё глядя на еду, как на чудо. – Серьезно, Шейн. Это лучшее, что я видел за последний месяц. Юна считает, что булка с котлетой – это прямой путь к инфаркту. – Мама заботится о твоем холестерине. А я забочусь о твоем настроении. – Шейн подвинул к нему запотевшую бутылку колы. – Садись. Пока не остыли. Илья сел. Он взял бургер – двумя руками, жадно, как тогда. Откусил, зажмурился. По подбородку потек сок. – Господи, – простонал он с набитым ртом. – Это вкусно. Это чертовски вкусно. – Я старался следовать рецепту, – улыбнулся Шейн, наблюдая за ним. – У тебя получилось, – серьезно сказал Илья. – Один в один. Они ели, и напряжение, которое висело над ними все эти дни, начало таять. Шейн смотрел на Илью. Тот ел с аппетитом, размашисто, не стесняясь испачкаться. И Шейн понимал: неважно, помнит он или нет. Важно, что прямо сейчас он угадал. Интуиция сработала лучше памяти. – Я звонил Хейдену сегодня, – сказал Шейн, отправляя в рот картофелину фри, которую он нашел в морозилке и пожарил на гарнир. Рука Ильи с бургером замерла. Он напрягся. – И как он? – голос Ильи стал нарочито ровным. – Жив-здоров? – Жив. Отрастил нелепую бороду. – Шейн посмотрел Илье в глаза. – Мы говорили о нас. О том, каким я был до 2016-го. Илья медленно опустил бургер на тарелку. В его взгляде читался страх. Страх услышать: «Хейден сказал, что ты всё испортил». – И что он сказал? – Он сказал, что я был как натянутая струна. Идеальный, правильный и бесконечно одинокий. А с тобой я стал живым. – Шейн протянул руку через стол и накрыл ладонь Ильи, лежащую на столешнице. – Он сказал, что ты единственный, кто смог это изменить. Что ты научил меня выдыхать. Илья молчал. Он смотрел на их сцепленные руки так, словно не верил своим глазам. Его кадык дернулся. – Хейден всегда много болтает, – наконец прохрипел он, но в его голосе было столько скрытой благодарности, что воздух вокруг стал плотным. – Хейден не врет, – твердо сказал Шейн. – Я просто чувствую, что он прав. Илья переплел свои пальцы с пальцами Шейна, сжимая крепко, надежно. В его глазах бушевала буря – Шейн лишь надеялся, что они переживут этот шторм вместе. – Я не помню, как влюбился в тебя, – тихо сказал Шейн, глядя прямо в глаза мужу. – Но глядя на тебя сейчас... я понимаю, что это было неизбежно. Илья шумно выдохнул и поднес руку Шейна к губам. Поцеловал костяшки пальцев – коротко, но так интимно, что у Шейна перехватило дыхание. – Ешь, Холландер, – прошептал он, не разрывая зрительного контакта. – Твой стынет. Шейн улыбнулся и взялся за свой. Он был дома. – Илья? – спросил он через пару минут. – М? – Сегодня ложимся спать вместе. Одновременно. Илья посмотрел на него. В его глазах плясали сытые бесята. – Хорошо. Но я ничего не гарантирую насчет того, что не буду обнимать тебя во сне. – Я переживу, – усмехнулся Шейн, откусывая большой кусок. – Я верну тебе тепло. Это ведь совместно нажитое имущество.