Второй первый раз

Первая ночь в одной постели не принесла чудесного возвращения памяти. Шейн не проснулся с именем Ильи на губах и знанием пин-кода от банковской карты. Его мозг по-прежнему был чистым листом, на котором кто-то ластиком стер девять лет жизни. Но он проснулся отдохнувшим. Это было странное, почти забытое ощущение. Впервые за неделю его не разбудил кошмар, не подбросила паника («где я?»), не сдавила виски фантомная головная боль. Его разбудила тяжесть. Приятная, заземляющая тяжесть. Шейн открыл глаза и обнаружил, что лежит на боку, спиной к центру огромной кровати. А его спину греет что-то большое, горячее и живое. Илья. Во сне капитан «Кентавров» оказался наглым захватчиком. Его рука, тяжелая и расслабленная, лежала поперек груди Шейна, удерживая его на месте, как якорь удерживает корабль в шторм. Лицо Ильи уткнулось куда-то между лопатками Шейна, и его ровное, глубокое дыхание щекотало кожу через тонкую ткань футболки. Шейн замер, боясь шелохнуться. Его тело, обычно напряженное и готовое к обороне, сейчас было предательски мягким. Оно чувствовало себя в безопасности. В 2016-м они никогда не спали так. Секс был быстрым, а потом они разбегались по разным номерам или разным краям кровати, чтобы сохранить дистанцию. Спать в обнимку? Это было для слабаков. Или для влюбленных идиотов. Шейн осторожно накрыл ладонь Ильи своей рукой. Пальцы Ильи во сне дрогнули и инстинктивно переплелись с пальцами Шейна. Крепко. До боли. Даже в бессознательном состоянии он боялся отпустить. – Ты не спишь, – прохрипел Илья прямо ему в шею. Голос был низким, вибрирующим, утренним – звуком, от которого по позвоночнику побежали мурашки. – Ты меня придавил, – отозвался Шейн, стараясь звучать ворчливо, но не сделал ни малейшей попытки отодвинуться. – Твоя рука весит тонну, Розанов. Ты что, спал в утяжелителях? Илья издал довольный, гортанный звук, похожий на урчание огромного, сытого кота, и... прижался еще теснее, обхватывая Шейна ногой. – Терпи, – буркнул он куда-то в футболку. – Я восстанавливаюсь. Мне нужно тепло. – Ты крадешь мое тепло. Я замерзну. – Я твой муж. У нас совместно нажитое имущество. Тепло тоже считается. И вообще, ты сам вчера просился в эту кровать. Шейн фыркнул, чувствуя, как краска заливает щеки. Этот сонный, наглый, уютный Илья был совершенно обезоруживающим. С таким Ильей невозможно было воевать. – Вставай, вор общего тепла, – Шейн попытался выпутаться из захвата, хотя, честно говоря, ему хотелось остаться так на весь день. – Сегодня игра. Илья застонал мученически, пряча лицо в подушку, но руку убрал, выпуская Шейна на свободу. – Не напоминай. «Тампа». Они вязкие, как болото. Будет много беготни, Кучеров опять будет плести кружева в нашей зоне. – Тебе полезно подвигаться, – усмехнулся Шейн, садясь в кровати и потягиваясь. – А то тебя разбаловал этот ортопедический матрас. Илья открыл один глаз и посмотрел на него. Взгляд был насмешливым, но теплым. – Я всё еще могу надрать тебе задницу на льду, Холландер. Даже с этого матраса. – Мечтай. День игры всегда отличался от остальных дней. Стоило им встать с постели, как магия теплого, ленивого утра рассеялась, испарилась, как туман. Даже воздух в доме стал другим. В нем повисло статическое электричество, от которого волосы вставали дыбом. С самого утра дом погрузился в режим радиомолчания. Илья больше не был ленивым котом. Он двигался по кухне как идеально запрограммированный механизм. Завтрак в строго определенное время. Курица, рис, овощи (скучно, функционально, чистое топливо для машины). Никаких разговоров. Никаких шуток. Лицо непроницаемое. Потом – обязательный дневной сон. Священный ритуал. Шейн наблюдал за этим со стороны, стараясь быть невидимым и не мешать. Он узнавал эти ритуалы. Это была настройка инструмента перед концертом. Когда Илья спустился после сна, он уже был там. Мыслями на арене. Его глаза стали жестче, движения – резче, экономнее. Он надевал костюм (идеально отглаженная белая рубашка, темно-синий галстук, запонки), почти не глядя в зеркало. Он надевал броню. – Я еду с тобой, – сказал Шейн, преграждая ему путь в прихожей. Илья остановился, застегивая запонки. – Нет. – Я не могу оставаться здесь, – твердо сказал Шейн. – Я сойду с ума от тишины и собственных мыслей. Мне нужно видеть игру. – На арене двадцать тысяч человек, Шейн. Там сирена, музыка, стробоскопы. Твоя голова взорвется в первом же периоде. Сенсорная перегрузка гарантирована. – Я знаю, как с этим справиться, Илья. Я возьму шумоподавляющие наушники и очки. Я буду в ложе, за стеклом. Я не полезу в толпу. Я чувствую себя хорошо, головокружения нет. Мне не нужно лежать в темноте, мне нужно видеть игру. Илья посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде боролись беспокойство мужа и ледяная сосредоточенность капитана, которому нужно думать о матче, а не о здоровье супруга. – Если станет плохо – ты уезжаешь. Сразу. Не дожидаясь конца игры, не прощаясь. Водитель будет ждать у служебного входа с заведенным мотором. – Договорились. Подъезжая к «Канадиен Тайер Центру», Шейн впервые осознал масштаб катастрофы... или триумфа. Парковка была забита. Толпы людей в красно-черном текли к входам, как река лавы. И везде, абсолютно везде были они. Шейн прижался лбом к прохладному тонированному стеклу машины. Вот прошел парень в джерси с фамилией ROZANOV и номером 81. Рядом с ним девушка в джерси HOLLANDER с номером 24. Они держались за руки. На огромном экране над главным входом крутили промо-ролик. Илья забивает гол. Шейн отдает пас. Они обнимаются на льду. Огромный плакат у входа: фото их двоих, поднимающих один Кубок Стэнли на двоих, и подпись аршинными буквами: «СЕРДЦЕ ОТТАВЫ». – Господи, – выдохнул Шейн. – Мы везде. – Мы звезды, – сухо заметил Илья, сворачивая на закрытую VIP-парковку. – Привыкай. Ты на каждом втором билборде в городе. Ложа была спасением. Затемненное стекло, мягкие глубокие кресла, приглушенный свет. Харрис уже ждал их там, с неизменным планшетом и термосом травяного чая вместо пива. – Капитан пригрозил, что если ты переутомишься, он оторвет мне голову, – усмехнулся Харрис, протягивая ему планшет со статистикой. – Так что давай без геройства. Чай? Шейн надел наушники. Рев стадиона отрезало, оставив только безопасную вибрацию. Он чувствовал себя не больным, а защищенным. Как пилот в кабине. Теперь он мог сосредоточиться на главном – на Илье. Игра началась. Шейн смотрел вниз, на лед. Это было совсем не то, что на тренировке. Здесь была война. «Кентавры» играли против «Тампы». Скорости были запредельными. Илья был центром урагана. Шейн видел, как он впечатал соперника в борт – жестко, чисто, но так, что стекло задрожало. Видел, как он орал на судью, защищая своего вратаря. Видел, как он выгрызал шайбу в углах, не жалея ни себя, ни других. В этом не было изящества фигурного катания. В этом была чистая, первобытная, концентрированная агрессия. Илья был злым. Он сублимировал всё чудовищное напряжение последних дней – страх за Шейна, свою депрессию, усталость, молчание дома – в игру. Он сжигал эмоции на льду, как топливо, чтобы не сгореть дома. Шейн почувствовал, как пересохло в горле. В прошлом они с Ильей часто сталкивались на льду. Искры летели такие, что, казалось, плавился лед. Потом, после матчей, они находили друг друга, чтобы продолжить эту драку в постели, кусая губы в кровь. Глядя, как Илья забивает гол и в яростном триумфе вскидывает руки, рыча что-то в потолок арены, Шейн почувствовал, как кровь приливает к паху. Память тела, проснувшаяся на тренировке, теперь орала в полный голос. Он хотел этого злого, потного, опасного мужчину. – Он в огне сегодня, – прокомментировал Харрис, глядя на лед с профессиональным восхищением. – Да, – хрипло ответил Шейн, не отрывая взгляда от 81-го номера. – В огне. Игра закончилась победой 4:1. Илья оформил дубль. Шейн не пошел в общую раздевалку – там было слишком шумно. Харрис отвел его в «семейную комнату» и тактично испарился. Сегодня там было пусто, но на стене висел большой экран, где транслировали послематчевые интервью. На экране появился Илья. Он стоял в коридоре, всё еще в форме, но без шлема. Волосы мокрые, прилипли к лбу. По лицу течет пот, смешиваясь с растаявшим льдом. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Журналист сунул ему под нос микрофон. – Илья, отличная игра! Дубль, первая звезда матча. Но всех волнует один вопрос. Шейн Холландер пропустил уже четыре игры. Ходят слухи о чем-то серьезном. Как он? Илья вытер лицо полотенцем. Его взгляд, направленный прямо в камеру, стал тяжелым, как бетонная плита. – Шейн восстанавливается, – отрезал он. – Это всё, что вам нужно знать. – Но есть ли сроки возвращения? Фанаты беспокоятся. Без него первое звено выглядит иначе. Илья шагнул ближе к камере, словно закрывая собой невидимого Шейна от всего мира. – Шейн – боец. Он вернется, когда будет готов. А пока... – Илья обвел тяжелым взглядом журналистов. – Пока я играю за двоих. Мы все играем за него. Он вернется. Он – сердце этого клуба. Просто дайте ему время. Он резко кивнул и ушел из кадра, оборвав разговор. Шейн стоял перед экраном, чувствуя, как сердце пропускает удары. «Я играю за двоих». Дверь в семейную комнату открылась. Вошел Илья. Он еще не переоделся. Он был в компрессионном белье (низ) и с голым торсом. На плече наливался свежий багровый синяк от удара о борт. От него волнами исходил жар, тяжелый запах пота, льда и адреналина. Он увидел Шейна и замер. Его грудь тяжело вздымалась. Глаза были темными, расширенными – зрачки почти затопили радужку. Шейн сделал шаг навстречу. Он видел перед собой своего мужчину. – Ты был невероятен, – выдохнул Шейн. Илья шумно втянул воздух носом. Он не двигался, словно боялся спугнуть момент. – Голова? – хрипло спросил он. – Ты в порядке? – В порядке. Лучше, чем когда-либо. Шейн подошел вплотную. Он чувствовал жар, исходящий от кожи Ильи, как от печки. Взгляд Ильи упал на губы Шейна. Желваки на его скулах дрогнули. Он сдерживался. Изо всех сил. Но Шейну надоело, что его берегут. Ему надоела стерильность. Он протянул руку и коснулся влажной, горячей шеи Ильи, прямо там, где бешено билась жилка пульса. – Ты играл за двоих, – прошептал Шейн. – Но теперь я здесь. Илья издал сдавленный горловой звук, и его выдержка лопнула. Он схватил Шейна за талию, притягивая к себе – резко, жадно, до хруста костей. Их тела столкнулись. – Шейн, – выдохнул Илья ему в губы, обжигая дыханием. – Если ты… Вместо ответа Шейн подался вперед и накрыл его губы своими. Это был не поцелуй – это было столкновение. Голодное, грубое, соленое от пота. Шейн не просил нежности, он требовал контакта. Илья ответил мгновенно, вжимая Шейна в себя, зарываясь пальцами в его волосы на затылке. На секунду мир сузился до вкуса Ильи, жара его кожи и боли от слишком сильных объятий. Но так же резко, как начал, Илья остановился. Он с усилием оторвался от губ Шейна, тяжело дыша. Его лоб уперся в лоб Шейна. Руки всё еще держали крепко, но в этом захвате больше не было требования. Была фиксация. – Нет, – выдохнул Илья хрипло, через силу. – Нет. – Почему? – Шейн попытался снова потянуться к нему, чувствуя разочарование и обиду тела. – Я хочу тебя. Илья перехватил пальцами его челюсть, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде была мука. – Потому что ты не в себе, Шейн. Ты на адреналине. Ты только что видел игру, ты возбужден победой, толпой, моим голом. Это химия, а не осознанное решение. Илья сглотнул, глядя на губы Шейна. – Ты видишь во мне хоккеиста, который выиграл матч. А я хочу, чтобы ты видел мужа. Я не воспользуюсь тем, что ты сейчас на взводе. Не когда ты не помнишь, как мы к этому шли. – Я не пожалею. – Я не дам тебе шанса пожалеть, – твердо отрезал Илья. – Я не воспользуюсь моментом. Не когда ты не помнишь, кто мы друг для друга за пределами постели. Я не хочу быть просто способом сбросить напряжение. Он медленно отстранился, убирая руки. Это стоило ему титанических усилий. – Мне нужно в душ. И переодеться. Жди здесь. Или иди в машину. Он развернулся и пошел к выходу в душевую, не оглядываясь. Его спина была напряжена до предела. Илья сбегал, чтобы не сорваться. Шейн остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша, с припухшими губами. – Черт бы тебя побрал, Розанов, – прошептал он в тишину, на мгновение зажмурившись. – Ты действительно стал хорошим человеком. Слишком хорошим. Они ехали домой в тишине. Но это была уже не та отчужденная, пустая тишина, что раньше. Воздух между ними был наэлектризован – плотный, натянутый, как струна, готовая лопнуть, – и при этом странным образом безопасный. Как будто они подошли к краю пропасти, заглянули в нее и оба сделали шаг назад. Когда они вошли в дом, Аня встретила их сонным зевком, лениво поднявшись со своей лежанки и пару секунд изучая их мутным взглядом, прежде чем снова осесть на пол. Илья не стал разуваться. Он остался стоять в прихожей – в куртке, с ключами в руке. Сначала посмотрел на собаку, потом перевёл взгляд на лестницу, ведущую в спальню. Тяжёлый, тёмный взгляд, в котором было слишком много невысказанного. – Я выведу Аню, – глухо сказал он, не глядя на Шейна. – Мне нужно пройтись. Шейн замер, не закончив расстёгивать молнию на куртке. – Сейчас? – он машинально бросил взгляд на часы. – Первый час ночи. Она уже спала. – Мне нужно, – Илья потянулся за поводком. Его движения были резкими, порывистыми, будто тело всё ещё жило в ритме игры. – Я на взводе после матча. Слишком много адреналина. Если я сейчас лягу... я не усну. Мне нужно сжечь это. Он посмотрел на Шейна. В его глазах всё ещё плескалось то самое тёмное пламя, что и в семейной комнате. Только теперь оно горело ровнее – сдержанно, опасно. Не вспышкой, а тлеющим жаром. Он боялся, что если ляжет в одну постель с Шейном прямо сейчас, то его благородство испарится. – Иди спать, Шейн, – сказал он мягко, но с той настойчивостью, которая не оставляла пространства для споров. – Не жди меня. Ложись. Тебе нужен режим. – Илья… – Пожалуйста, – он сжал поводок в кулаке так, что кожа тихо скрипнула. – Просто ложись спать. Я приду позже. Шейн посмотрел на него и кивнул. Он понимал. Илья не отвергал его – он защищал их обоих. Уходил в ночь, в холод, чтобы остыть. – Хорошо, – тихо сказал Шейн. – Только не гуляй долго. Холодно. – Иди, – коротко ответил Илья, открывая дверь и впуская в дом порцию ночного холода. Шейн поднялся в спальню – большую, слишком тихую. Разделся, чувствуя странную пустоту без тяжёлого, ощутимого присутствия Ильи рядом. Забрался под одеяло, которое хранило его запах – смесь кедра, табака и чего-то неуловимо родного. Усталость взяла своё. Веки налились свинцовой тяжестью. Он провалился в вязкую, чуткую дремоту. Сквозь сон он услышал, как хлопнула входная дверь. Потом – тихие шаги на лестнице. А следом – шум воды в ванной. Шейн не открывал глаз, балансируя на грани сна и яви. Вода шумела долго. Десять минут. Двадцать. Илья принимал душ – бесконечно долгий, ледяной или обжигающе горячий, словно пытался смыть с себя всё напряжение этого бесконечного дня. Наконец всё стихло. Матрас прогнулся под тяжестью тела. Шейн почувствовал, как от Ильи тянет холодом, свежестью геля для душа и спокойствием. Илья лёг на самый край кровати, спиной к нему, сохраняя дистанцию – выверенную, осознанную. Но он был здесь. Шейн улыбнулся в подушку – едва заметно – и, чувствуя себя в безопасности, окончательно провалился в сон без сновидений.