Второй первый раз

Утро началось не с кофе, а с резкого, сухого звука, донесшегося откуда-то снизу. Сначала – сухая дробь чего-то твердого о пластик. Словно кто-то потряс маракас. Затем – щелчок. Громкий, пластиковый звук крышки с защитой от детей. Шейн спустился вниз, привлеченный запахом тостов и этим странным шумом. Он застал Илью у открытого аптечного шкафчика над раковиной. Илья стоял спиной к нему, в тех же серых домашних штанах, но с голым торсом. На его широкой спине в утреннем свете отчетливо виднелись шрамы – старые, побелевшие, хаотичные следы от клюшек, бортов и чужих коньков. Карта их общей жизни. Илья тряхнул в руке оранжевый пластиковый пузырек. Высыпал на ладонь две таблетки. Закинул их в рот привычным, отработанным движением и запил водой прямо из-под крана, даже не взяв стакан. Шейн замер в дверном проеме. – Доброе утро, – сказал он громче, чем нужно, нарушая эту интимную тишину. Илья вздрогнул всем телом. Он резко обернулся, машинально сжимая пузырек в кулаке, словно пытаясь его спрятать, как пойманный подросток. – Привет, – его голос был хриплым спросонья. – Ты рано. Я думал, ты проспишь до десяти. Шейн не сводил глаз с его сжатого кулака. – Что это? Илья проследил за его взглядом. Он мог бы соврать. Сказать, что это витамины, обезболивающее для старых травм или мелатонин. Но он был слишком уставшим для лжи. Он разжал пальцы и с глухим стуком поставил пузырек на мраморный стол. Этикетка повернулась к Шейну. Сертралин. – Ты на антидепрессантах? – спросил Шейн. В его голосе смешались удивление, испуг и невольное обвинение. Илья потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с кожи серую усталость. – Да. – Почему ты не сказал? – Зачем? – Илья отвернулся к кофемашине, всем видом показывая, что не желает продолжать разговор. – Это не влияет на нашу жизнь. Это просто... техническая поддержка. Как тейп для колена. – Не влияет? – Шейн шагнул в кухню, чувствуя, как закипает обида. – Ты контролируешь каждый мой шаг. Ты решаешь, что мне есть и когда спать. А сам сидишь на тяжелых препаратах и молчишь? Мы же вроде как команда, Илья! Или это работает только в одну сторону? Я – пациент, а ты – святой врач? Илья замер. Его плечи окаменели. Он медленно повернулся к Шейну, и в его глазах полыхнуло раздражение – не злое, а отчаянное, загнанное. – Мы команда, Шейн. Но прямо сейчас в этой команде только один игрок помнит правила. – Что это значит? – Это значит, что я не скрывал это от тебя! – голос Ильи сорвался, став громче, ударив по ушам. – Ты знал. Ты всё знал! Я рассказал тебе об этом годы назад. Мы прошли через подбор дозы, через побочки, через всё. Ты был первым, кто меня поддержал. Илья осекся, глядя на растерянное, побледневшее лицо Шейна. Вся энергия выплеснулась, оставив только звенящую пустоту. Он горько усмехнулся и оперся поясницей о столешницу, скрестив руки на груди, словно защищаясь. – Но ты забыл. Конечно, ты забыл. Ты забыл, как я пришел к тебе, когда меня накрыло. Ты был тем, кто сказал, что это ничего не меняет, что мы справимся вместе... – Илья покачал головой, глядя в пол. – Это была твоя идея – обратиться за помощью. Я знал, что не справлюсь один, но я сделал это. Сделал ради нас, Шейн. Сделал ради тебя, чтобы не сойти с ума от давления. А теперь... Черт, это жестоко. Мне приходится оправдываться перед тобой за решение, которое ты сам мне посоветовал. Шейн замолчал. Его злость наткнулась на эту стену боли и рассыпалась, оставив после себя неприятное, царапающее ощущение в солнечном сплетении. Он не знал, как точно назвать это чувство – виной, стыдом или просто системным сбоем, – но он отчетливо видел причинно-следственную связь: его слова сломали что-то в Илье. Он ошибся в расчетах. Он применил правила прошлого к настоящему и получил катастрофически неверный результат. Ему нужно было объяснить этот сбой. – Прости, – тихо сказал Шейн. Он попытался вложить в голос раскаяние. – Я не хотел нападать. Я исходил из другой логики. В 2016-м... в моей голове... если ты пил такое, это считалось слабостью. Тебя бы списали. Я просто среагировал на угрозу карьере. Илья закрыл глаза. Ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы воздух прошел в легкие. – Я не слабак. Эти слова дались ему с трудом. Ему было физически больно произносить их вслух. Он потратил годы на терапию, чтобы понять: просьба о помощи – это сила. Он принял это. Он встроил это в свою личность. Но сейчас, вынужденный защищать эту истину перед Шейном, он чувствовал, будто выплевывает осколки стекла. Это было унизительно – доказывать аксиому тому, кто когда-то помог ему её принять. – Я не слабак, – повторил он тверже, открывая глаза и глядя в стену. – Я просто пытаюсь не сдохнуть под грузом всего этого дерьма. Видео, пресса, давление... И теперь еще это. Он неопределенно махнул рукой в сторону Шейна, но жест вышел безвольным, ломаным. – Я принимаю их, чтобы вывозить всё это, Шейн. Чтобы вставать по утрам, тренироваться и заботиться о тебе, когда ты смотришь на меня как на незнакомца. Если это делает меня слабым в твоих глазах – пусть так. У меня нет сил с тобой спорить. Он отвернулся к холодильнику и начал доставать яйца. Его движения были резкими, механическими, словно он пытался заглушить собственные мысли грохотом посуды. Шейн смотрел на него. На широкую спину, на напряженные плечи, на то, как дрожат его руки. Илья не выглядел злым. Он выглядел человеком, который из последних сил держит на плечах небо и до смерти боится, что оно вот-вот рухнет и раздавит их обоих. Он почувствовал, как внутри нарастает тревога. Тонкая нить понимания, которую они плели последние дни, сейчас натянулась до предела. Если они останутся здесь, в этой гулкой, душной тишине дома, она порвется. – Илья, – позвал он. – Я делаю омлет, – бросил Илья, не оборачиваясь. Голос был глухим. – Тебе нужно поесть. Белок важен для... – Мне нужно выбраться отсюда, – выдохнул Шейн. – Мне нужно на арену. Илья замер. Яйцо в его руке хрустнуло. Скорлупа вжалась внутрь, желток потек по пальцам. Он медленно повернулся, не замечая грязи на руке, и в его глазах читался мгновенный, автоматический протест. – Мы это обсуждали. Доктор ясно сказал: никаких нагрузок. Твоя голова еще не... – Я не про тренировку, – мягко перебил Шейн, делая шаг вперед, в его зону. – Я знаю, что мне нельзя на лед. Я не собираюсь надевать коньки. – Тогда зачем? – Чтобы не сойти с ума, – честно ответил Шейн. – Мне нужно просто... выбраться. Увидеть парней. Почувствовать запах раздевалки. Услышать звук шайбы. Убедиться, что моя жизнь там всё еще существует, а не только в этом доме. Он посмотрел на руку Ильи, с которой капал желток. – И тебе это тоже нужно. Посмотри на себя. Тебя трясет. Эти стены сейчас давят на нас обоих. Мы сходим с ума вдвоем. Илья опустил взгляд на раздавленное яйцо в своей руке. Сморщился, словно от физической боли, и резким движением выбросил месиво в мусорку. Схватил бумажное полотенце и начал вытирать пальцы – с остервенением, до красноты. – Я не могу тренироваться, – сказал он тихо. – Я должен следить за тобой. – Ты будешь следить. Просто отвези меня туда. Пожалуйста. Я не буду кататься. Я просто... подышу. Илья наконец повернулся. Он выглядел измотанным, но в глазах появилось что-то похожее на благодарность. Шейн не лез в душу, не требовал подробностей депрессии (слава богу), он предлагал решение. Их общее решение. Хоккей всегда был их решением. – Ладно, – кивнул Илья. – Поедим и поедем. Только очки надень. Свет там яркий, галогены тебя убьют. – Договорились. Дорога до тренировочной арены заняла двадцать минут. Шейн в темных очках смотрел в окно на серые улицы Оттавы. Илья вел машину молча, не включая музыку, но это молчание уже не было таким тяжелым. Парковка у служебного входа была полупустой. Когда они прошли через пост охраны и тяжелые двойные двери в зону катка, Шейн остановился. Запах. Он ударил в ноздри, мгновенно вытесняя стерильный запах больницы, дома и лекарств. Запах свежесрезанного льда. Запах выхлопа заливочной машины, старого прорезиненного пола, влажного холода и пота. Это был запах дома. Единственного дома, который Шейн помнил каждой клеткой. Он остановился, глубоко вдыхая, чувствуя, как расправляются легкие. – Лучший запах в мире, да? – тихо спросил Илья, остановившись рядом. – Да, – выдохнул Шейн. – Лучший. Они прошли по коридору к скамейке запасных. На льду было человек пять – «группа продленного дня». Один из игроков заметил их первым. Он резко затормозил, подняв облако ледяной крошки, и, увидев, кто стоит у бортика, расплылся в широкой улыбке. – Ну ни хрена себе! – заорал он, и его голос гулким эхом отразился от сводов. – Явление Христа народу! Это был Трой Баррет. Он подъехал к бортику, снял крагу и протянул руку через стекло. – Живой! – Трой ухмыльнулся, оглядывая Шейна. – Харрис сказал, ты похож на зомби, но ты выглядишь как голливудская звезда в этих очках. Автограф дадите, мистер Холландер? Шейн вытащил руку из кармана и пожал горячую ладонь Троя. Рукопожатие было крепким, настоящим. – Шея, – коротко объяснил Шейн, указывая на очки. – Свет раздражает. – Классика, – понимающе кивнул Трой. – Не парься, мы тут справляемся. Выздоравливай. Нам нужен наш первый центр. Без тебя в большинстве – тоска зеленая, шайба не ходит. Он хлопнул по бортику, собираясь уехать, но обернулся к Илье: – Кэп! Раз уж ты здесь. У Петрова бросок не идет с пятака. Мучается битый час. Покажешь малому класс? Илья усмехнулся, но тут же покачал головой. – У меня выходной, Баррет. И я... Он покосился на Шейна. Илья явно разрывался. Лед тянул его магнитом – особенно после тяжелого утра. Ему нужно было выпустить пар, сжечь тот адреналин, который накопился на кухне. Но он боялся оставить Шейна одного даже на метр. – Иди, – сказал Шейн твердо. Илья нахмурился. – Нет. Я обещал. – Я никуда не денусь. Сяду вон там, на трибуне. Иди. Тебе это нужно больше, чем Петрову. Илья колебался секунду, внимательно глядя на Шейна сквозь темные линзы его очков. Искал подвох. Не нашел. – Десять минут, – предупредил он. – Если почувствуешь головокружение – маши рукой. Он ушел в раздевалку, а Шейн поднялся на пару рядов выше и сел в пластиковое кресло. Через пять минут Илья вышел на лед. Без полной формы, только коньки, краги и шлем. В серых штанах и белой тренировочной футболке. Шейн наблюдал, как Илья перешагнул бортик. В то мгновение, когда лезвие коснулось поверхности, Илья изменился. Исчез тот уставший, измученный человек с таблетками в кулаке. Исчез заботливый «муж-наседка». Появился Хищник. Илья сделал пару мощных толчков, набирая скорость. Он двигался с пугающей грацией животного – мощно, неумолимо, резав лед так глубоко, что слышался хруст. Он подхватил шайбу у синей линии. Резкий разворот, работа бедер, мощный щелчок – и шайба вонзилась в девятку ворот с таким звуком, что, казалось, лопнула перекладина. И вдруг воздух на трибуне вокруг Шейна стал плотным. Внизу живота, прямо под пряжкой ремня, тугим, болезненным узлом свернулось знакомое, горячее напряжение. Это не было воспоминанием. Это была реакция. Живая. Острая. Биологическая. Шейн перестал дышать. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, и вцепился пальцами в подлокотники кресла. Он смотрел, как Илья подъезжает к новичку Петрову. Как жестко, по-хозяйски толкает его клюшкой в щитки, заставляя сесть ниже. Как хватает его за плечо, разворачивая корпус. В этом жесте было столько уверенной силы, столько доминирования и компетентности, что у Шейна перехватило горло. Последние недели он жил с сухой информацией. Ему сообщили факты: «Это Илья. Твой муж. Вы вместе». Он принял это к сведению. Но одно дело – понимать головой, что перед тобой «любимый человек». И совсем другое – чувствовать кожей, до дрожи в коленях, почему он стал любимым. Его тело, лишенное памяти, вдруг отозвалось на этого мужчину на льду с пугающей силой. Оно узнало его. Оно узнало этот ритм. Эту опасную грацию. Эту власть. Нервные окончания, которые, казалось, спали в коме вместе с его памятью, вдруг вспыхнули. Шейн смотрел на то, как Илья смеется над чем-то, запрокинув голову, и чувствовал, что хочет быть там, внизу. Не чтобы играть в хоккей. А чтобы Илья посмотрел на него так же. С тем же вниманием. Чтобы эти сильные руки в крагах схватили его за джерси и притянули к себе. «Вот, значит, как это работает», – пронеслось в голове Шейна сквозь туман возбуждения. Их брак – это не просто дружба. Это химия. Тяжелая, сбивающая с ног, животная химия. Это притяжение оказалось настолько глубоким, что уцелело даже после того, как стерлась личность. Шейн мог забыть их свадьбу, но его инстинкты – его кровь, его гормоны – не забыли ничего. Илья сделал круг почета и подъехал к бортику. Он резко затормозил, подняв фонтан снежной крошки, которая ударила в стекло прямо перед лицом Шейна. Илья снял шлем, встряхнув мокрыми, слипшимися от пота кудрями. Его лицо раскраснелось, грудь тяжело вздымалась, но в глазах горел тот самый огонь, которого не было дома. Он улыбался – широко, шало, как мальчишка. – Ну как? – крикнул он через стекло. – Еще гожусь для старика? Шейн смотрел на него сквозь мутное стекло. Он видел не «чужого мужа». Он видел того самого парня, который был его главным наваждением в 2016-м. Опасного. Неукротимого. Того, от кого невозможно было отвести взгляд. Только теперь в этом взгляде, устремленном на Шейна, не было ледяной вражды. Там было тепло. И обещание. Горячее, собственническое обещание, от которого у Шейна пересохло во рту. Шейн сглотнул вязкую слюну. Сердце колотилось где-то в горле. – Для фарм-клуба сгодится, Розанов, – хрипло отозвался он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но с катанием спиной надо поработать. Ты заваливаешь левый конек. Илья рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. – Всё, я ухожу, пока ты меня не уволил! – крикнул он. – Дай мне пять минут переодеться. Я голодный как волк. Он развернулся и покатил к выходу. Шейн провожал его взглядом, чувствуя, как внутри всё горит. Его тело помнило Илью. Каждую его черточку. Он и не забывал, каково это. Он отлично помнил. Помнил сбитое дыхание в гостиничных номерах, помнил жадность, с которой они набрасывались друг на друга, едва закрывалась дверь. Он помнил, что секс с Ильей Розановым был лучшим наркотиком в его жизни. Тот самый голод, который сводил его с ума тогда, был здесь. Прямо сейчас. Разница была лишь в одном. Раньше после этого нужно было одеваться и уходить, делая вид, что они ненавидят друг друга. А сегодня Илья поедет с ним домой. И от этой мысли – что вся эта мощь теперь принадлежит ему официально и безлимитно – у Шейна перехватило дыхание. Он сжал подлокотники так, что побелели костяшки. Импульс был почти неконтролируемым – встать, пойти за ним в раздевалку, вжать в мокрый кафель душевой, вспомнить, каково это. Но он остался сидеть. Это было слишком. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком реально. Его мозг, измученный утренней ссорой, новой информацией и попытками собрать реальность по кускам, просто не справился бы с этой бурей прямо сейчас. Если он пойдет туда, если он позволит этому случиться – его хрупкое равновесие рухнет. Он перегорит, как лампочка от скачка напряжения. Ему нужно было время. Чтобы просто уложить это в голове. Привыкнуть к мысли, что этот невероятный мужчина на льду – действительно его. Шейн медленно выдохнул, загоняя горячий ком желания глубже, в безопасное место. Не сейчас. Он подождет. Он никуда не торопится. Илья скрылся в подтрибунном помещении. Шейн откинулся на спинку кресла, чувствуя, как адреналин медленно уступает место привычной, безопасной усталости. – Хорошая тренировка, – прошептал он в пустоту. Сейчас ему было достаточно просто смотреть. А действовать... действовать он будет тогда, когда земля под ногами перестанет вращаться.