Второй первый раз

Юна вошла в дом так, как входят только мамы: принося с собой запах свежести, абсолютное спокойствие и непоколебимую уверенность, что теперь-то всё будет под контролем. Она не стала бросаться с драматичными объятиями, увидев бледное лицо Шейна и его болезненно прищуренные глаза. Она просто обняла его – осторожно, мягко, чтобы не сотрясать лишний раз – и тут же перешла к делу. Через десять минут в доме воцарился спасительный полумрак. Юна задернула плотные шторы в гостиной, приглушила все лампы, оставив только мягкую подсветку на кухне. – Голова? – спросила она, ставя перед ним чашку травяного чая. – Немного, – соврал Шейн, морщась. Голова не просто болела – она раскалывалась. Любой источник света казался лазером, выжигающим сетчатку. – Не ври мне, Шейн Брэндон Холландер. У тебя светобоязнь, это написано на лбу. Пей. Они провели вечер тихо. Юна рассказывала новости семьи – кто женился, у кого родились дети, кто развелся. Она заполняла гигантские пробелы в девять лет его жизни аккуратными, безопасными мазками, намеренно избегая темы хоккея и Ильи, чтобы не перегружать его травмированный мозг. Шейн слушал, кивал, но мысли его были далеко. Вопрос жег язык с тех пор, как он в панике закрыл браузер в телефоне час назад. Он не выдержал и перебил её на середине истории про тетю Марту: – Мам. Я себя погуглил. Лицо Юны осталось спокойным. Она лишь внимательно посмотрела на сына поверх чашки. – И что ты там нашел? – Про видео, – голос Шейна был напряженным, струна внутри натянулась до предела. – Про то, как... как всё вскрылось. Там написано, что это видео слил Хейден. Это правда? Хейден нас сдал? – Ох, нет, милый, – Юна покачала головой, отставляя чай. – Хейден был в ужасе не меньше вашего. Он записывал дурацкое поздравление для фаната у себя дома, вы с Ильей просто... попали в кадр на заднем плане. Вы целовались. Хейден не заметил, отправил сразу. Фанат выложил в Твиттер, и через десять минут оно было везде. Шейн сжал теплую керамику чашки так, что побелели костяшки. Случайность. Глупая, нелепая случайность разрушила годы их параноидальной секретности. – Вы с папой тоже видели? – это был главный вопрос. Тот, от которого холодело внутри. – Весь мир видел. Но нам было всё равно. – Всё равно? – Шейн недоверчиво поднял брови, забыв про боль. – Но... скандал? Пресса? Репутация? Я думал, вы будете в ярости. – Шейн, – Юна накрыла его руку своей ладонью, теплой и сухой. – К тому моменту, как это видео вышло, мы уже давно всё знали. И папа, и я. Мы знали уже пару лет. Шейн замер. Мир снова качнулся. – Пару лет? – Да. Всё началось с того случая в коттедже... Помнишь домик на озере? Вы с Ильей уединились там. А Дэвид... – она тепло, немного лукаво улыбнулась. – Дэвид решил заехать за таблетками для посудомойки. Он не знал, что ты не один. Шейн почувствовал, как уши начинают гореть огнем. Он не помнил этого, но ситуация была классической, как в плохом ситкоме. – Он нас... застал? – Скажем так, он увидел достаточно, чтобы всё понять. Знал бы ты, какими вы приехали к нам в тот же вечер. Оба бледные, напуганные до смерти. Особенно Илья. Он трясся, он был уверен, что мы выставим его за дверь, разрушим карьеру, убьем на месте. Юна вздохнула, поглаживая руку сына большим пальцем. – Твой отец просто налил нам всем чаю с виски и сказал, что всё в порядке. Мы сразу сказали главное – чтобы ты был счастлив. А потом... потом вы стали приезжать к нам на ужины. Регулярно. Илья стал своим задолго до того, как о вас узнал мир. Мы души в нем не чаем. Они с Дэвидом вместе смотрят бейсбол и жалуются на судейство. Он помогает мне с выпечкой. Шейн слушал, и ледяной узел страха в груди, завязанный еще в 2016-м, начал медленно развязываться. Его не выгнали. Его не отвергли. Илья не украл его у семьи – он стал её частью. Они были семьей. – Значит, всё хорошо? – тихо, почти шепотом спросил Шейн. – Лучше не бывает, – твердо сказала Юна. Шейн сделал глоток остывшего чая. На душе стало легче, словно с плеч сняли свинцовый жилет. – Спасибо, мам. Но на следующий день, когда стрелки часов приблизились к семи вечера, атмосфера в доме изменилась. Шейн начал ходить из угла в угол, как зверь в клетке. Аня, чувствуя его нервозность, семенила следом, тихо поскуливая и заглядывая в глаза. Сегодня «Кентавры» играли в Бостоне. Когда Юна вошла в гостиную с подносом (легкий ужин: бульон и тосты), она застала Шейна стоящим перед огромным выключенным плазменным телевизором. Пульт лежал на журнальном столике, словно запретный плод. – Даже не думай, – строго сказала Юна, ставя поднос. – Доктор запретил экраны. Мерцание спровоцирует мигрень. – Мам, это Бостон, – Шейн повернулся к ней. В полумраке комнаты его глаза блестели лихорадочным упрямством. – Ты не понимаешь. Илья играет в Бостоне. Против них. – Илья прекрасно справится без твоего зрительского надзора. Он профессионал. – Я должен видеть, – голос Шейна стал тихим, почти умоляющим. – Мам, пожалуйста. Мне нужно увидеть... мужа. Мне нужно понять, как он играет сейчас. Кто он такой на льду. Юна вздохнула, глядя на сына. Она видела, что это не каприз. Это была отчаянная попытка собрать паззл своей разрушенной личности. Хоккей был языком, который Шейн понимал лучше всего. – Если тебя стошнит или ты потеряешь сознание, Илья меня убьет, – проворчала она, но в голосе уже слышалась капитуляция. Она подошла к тумбочке в прихожей, порылась в ящике и достала солнцезащитные очки Шейна. – Надевай. – Мам, я в доме... – Надевай, или телевизор останется выключенным до Рождества. Шейн послушно нацепил темные очки. – Я уберу яркость на минимум и выключу звук. Комментаторы тебе не нужны, ты и сам всё поймешь. – Спасибо. Экран вспыхнул. Шейн поморщился, но сдержался. Юна действительно выкрутила настройки так, что картинка стала тусклой, почти серой. Но этого было достаточно. Лед «TD Garden» в Бостоне. Трибуны ревели – Шейн чувствовал эту вибрацию кожей даже без звука. Камера выхватила скамейку «Кентавров». Илья. Он стоял у бортика, опираясь на клюшку. На груди его белого гостевого джерси была нашита буква «C». Капитан. Он выглядел иначе, чем в 2016-м. Исчезла та дерганая, взрывная, хаотичная энергия, когда он носился по льду как угорелый, пытаясь забить в одиночку против пятерых. Сейчас он был скалой. Спокойный. Сосредоточенный. Тяжелый взгляд из-под визора. Он что-то говорил молодому вингеру, хлопая того по плечу перчаткой. Игра началась. Шейн сидел на самом краю дивана, сжимая подушку, и не мог оторваться. То, что он видел, ломало все его стереотипы. Илья Розанов больше не был эгоистичным снайпером. Он был плеймейкером. Он дирижировал игрой. Он видел площадку на три шага вперед, читал лед, как открытую книгу. Вот он перехватил шайбу в своей зоне, но вместо того, чтобы рвануть в безумный сольный проход, сделал паузу, стянул на себя двух защитников и выдал идеальный, скрытый пас через две зоны на открытого партнера. – Он пасует, – прошептал Шейн, не веря своим глазам. – Он, черт возьми, пасует. – Он изменился, – тихо сказала Юна, присаживаясь рядом. – Ты изменил его игру. Шейн фыркнул, не отрывая взгляда от экрана. – Я? – Вы научили друг друга. Ты научил его играть в защите и доверять команде, а он научил тебя рисковать и импровизировать. На экране Илья принял жесткий силовой прием от защитника «Бостона» у борта. Шейн дернулся, словно ударили его самого. Аня, спавшая в ногах, подняла голову. Но Илья даже не пошатнулся. Он устоял на коньках, словно врос в лед, сохранил шайбу, развернулся на носовом платке и бросил по воротам с неудобной руки. Гол. Илья не стал праздновать, катаясь на одном колене и изображая стрельбу из лука, как делал это в юности, раздражая всех вокруг. Он просто поднял руки, обнял подъехавших партнеров и поехал на смену. На его лице не было самодовольства. Была работа. Тяжелая, качественная работа. Камера дала крупный план скамейки. Илья снял шлем, вытирая пот рукавом. Он что-то крикнул, подбадривая команду, а потом... Потом он посмотрел прямо в камеру. На долю секунды. Взгляд был тяжелым, усталым, но пронзительным. Илья поднес кулак к маске, прижимаясь губами к тыльной стороне перчатки – к тому месту, где под крагой должно было быть кольцо – и, глядя в объектив, едва заметно кивнул. У Шейна перехватило дыхание. Воздух застрял в легких. Он знал, кому предназначался этот жест. Не фанатам. Не кому-то другому. Ему. Мужу, который сидит в темной гостиной в Оттаве, в солнцезащитных очках, с раскалывающейся головой, и смотрит на него. – Он знает, что ты смотришь, – сказала Юна, словно прочитав мысли сына. – Откуда? – хрипло спросил Шейн. – Я не должен. Врач запретил. Он знает, что я педант. – Потому что это вы, – просто ответила она. – Вы всегда чувствуете друг друга. Шейн откинулся на спинку дивана, чувствуя, как пульсирует висок. Боль становилась невыносимой, но он не мог закрыть глаза. Этот мужчина на экране – сильный, благородный, бесспорный лидер – был его мужем. И впервые за эти дни Шейн почувствовал не страх, не отторжение, а что-то другое. Гордость. И жгучее, болезненное желание вспомнить, как это – быть любимым таким человеком. – Всё, – скомандовала Юна, перехватывая пульт, когда период закончился. – Выключаем. Ты бледный как смерть. – Мам, еще один период... – Нет. В постель. Немедленно. Экран погас. Шейн остался в темноте, но перед глазами все еще стоял этот образ: Илья, целующий кольцо под перчаткой. Шейн невольно коснулся большим пальцем основания безымянного. Там было пусто. Но теперь он знал, где находится недостающая часть. Наверху, на тумбочке Ильи, среди его монет и бардака. Илья поцеловал свое кольцо за тысячи километров отсюда. И Шейну показалось, что он чувствует фантомное тепло золота на собственной коже. – Ладно, – сдался Шейн, поднимаясь. Голова кружилась, пол уходил из-под ног. – Я иду. Он побрел к лестнице, опираясь на стену. В своей комнате он лег в постель, не раздеваясь. Аня привычно прыгнула в ноги, свернувшись теплым клубком. Шейн закрыл глаза. Темнота под веками пульсировала болью, но теперь в ней был образ. «Он играет за меня», – подумал Шейн, проваливаясь в беспокойный сон. – «Пока я не могу, он играет за нас двоих». Шейн проснулся в темноте спальни спустя час. В голове пульсировала тупая, тяжелая боль, отдающая в затылок. Юна была права: смотреть игру с сотрясением было идиотской идеей. Его мутило, перед глазами плыли цветные пятна. Но он не жалел. Шейн нащупал на тумбочке телефон. Экран вспыхнул, даже на минимальной яркости показавшись прожектором. Face ID сработал мгновенно, разблокировав экран. Шейн открыл мессенджер. Чат с «Ilya ❤️» висел в топе. Последнее сообщение было от Ильи, отправленное перед игрой: «Юна приехала? Всё в порядке?» Шейн смотрел на мигающий курсор. Что написать? «Ты был великолепен»? Слишком пафосно. «Голова раскалывается»? Илья начнет паниковать. «Я не помню нас, но я помню хоккей»? Слишком сложно. Шейн набрал одно слово. Стер. Набрал снова. Это было единственное, что имело значение. Подтверждение контакта. Сигнал с Земли. Я: Видел. Он нажал «Отправить». Сообщение ушло, галочка стала серой, потом – мгновенно – синей. Илья был онлайн. Три точки набора появились через секунду. Они прыгали долго, словно Илья писал и стирал, писал и стирал, подбирая слова. Наконец пришел ответ. Ilya ❤️: Врач запретил экраны. Шейн слабо усмехнулся в темноту. Конечно. Первым делом – ворчание и забота. Следом пришло второе сообщение. Ilya ❤️: Голова болит? Шейн поколебался, но решил быть честным. Врать сейчас не имело смысла. Я: Немного. Оно того стоило. Ты научился пасовать. Кто бы мог подумать. Ответ прилетел мгновенно. Ilya ❤️: Я многому научился. Иди спать, Шейн. Выключи телефон. И через паузу, третьим сообщением: Ilya ❤️: Спасибо, что смотрел. Шейн смотрел на эти буквы. «Спасибо, что смотрел». В этом было столько надежды. Илья не просил любви, не просил памяти, не требовал «вспомнить всё». Он просто был благодарен за то, что Шейн был там, по другую сторону экрана. Шейн заблокировал телефон и положил его на тумбочку экраном вниз. Аня, почувствовав, что движение прекратилось, завозилась в ногах, устраиваясь удобнее, и тяжело, уютно вздохнула. Он закрыл глаза. Боль в висках никуда не делась, но ледяной ком страха в груди стал чуть меньше. Он был в чужом доме. Он был женат на чужом человеке. Но этот человек сегодня играл для него. – Спокойной ночи, капитан, – прошептал Шейн в пустоту. И впервые за три дня он уснул без кошмаров.