Второй первый раз

В тишине дома послышались шаги. Снизу, из кухни, донесся звон посуды и негромкий свист. А потом – запах жареного мяса и чеснока. Илья готовил ужин. В животе громко заурчало. Тело требовало еды, цинично игнорируя душевную драму. Шейн сел на край кровати. Ему нужно было спуститься вниз, но все внутри сопротивлялось. Не из страха – конечно нет, какой к черту страх? Просто ему нужно еще пару минут, чтобы собраться с мыслями. Шейн яростно гнал от себя понимание того, что он просто трусит. Он старался ступать по лестнице бесшумно. Уверял себя, что просто не хочет застать Илью врасплох или отвлекать от готовки. Удобная ложь, позволявшая не признаваться в главном: он крался, как вор, лишь бы оттянуть неизбежную встречу хотя бы на секунду. С кухни доносились голоса. Илья говорил с кем-то по громкой связи. Тон был жестким, деловым – тон капитана. – ...нет. Никаких подробностей, Харрис. Абсолютно. Харрис? Шейн нахмурился, замерев на ступеньке. Он не знал никакого Харриса. Агент? Юрист? В 2016-м у Ильи был другой агент. – Илья, послушай, – голос незнакомца из динамика звучал устало и профессионально. – Слухи уже поползли. Кто-то из медсестер мог болтнуть. Мы не можем подписать NDA задним числом. А если мы будем молчать, инсайдеры придумают что-то похуже. Давай скажем? – Мы скажем: «Травма верхней части тела». Максимум – подозрение на сотрясение. Но ни слова про амнезию, – отрезал Илья. – Если пресса узнает, что он забыл девять лет... начнется цирк. Его спишут со счетов. Акулы начнут обсуждать его контракт, потолок зарплат, LTIR... Я не позволю им хоронить его карьеру, пока он даже не вспомнил, как держать клюшку. Шейн вцепился в перила до побеленных костяшек. Этот незнакомец и Илья обсуждали его контракт. Его карьеру. – Хорошо, – вздохнул Харрис. – Официальная версия: травма верхней части тела. Я скажу, чтобы мои сотрудники выпустили заявление. Илья... ты уверен, что успеешь? Борт вылетает через три часа. – Я успею, – резко ответил Илья. – Я буду в аэропорту. Не начинайте брифинг без меня. Вылетает? Шейн напрягся. – А теперь не под запись, – голос Харриса стал мягче, лишился официоза, в нем появились искренние нотки беспокойства. Так мог говорить только близкий друг. – Как ты сам, Илья? – Я в порядке. – Не ври мне. Я слышал твой голос утром. Ты на грани. Илья тяжело выдохнул. Шейн не видел его лица, но слышал, как этот выдох дрогнул. – Это пиздец, Харрис, – тихо сказал Илья. – Он смотрит на меня как на стену. Нет, хуже. Как на врага. Я привез его домой, а он заперся в гостевой, как в бункере. – Ему нужно время. – Я знаю. Но видеть его таким... чужим? Это больно. Я боюсь, что он никогда... Шейн почувствовал укол вины. Он не хотел слышать эту уязвимость. Это было слишком интимно. Слишком реально для «врага». Он решил, что хватит прятаться. Шейн громко, специально топая пятками, сошел с последней ступеньки и вошел в кухню. Илья, стоявший у плиты в простых домашних джинсах и черной футболке, вздрогнул и метнулся к телефону, лежавшему на мраморной столешнице острова. – Мне пора, Харрис, – быстро бросил он. – Действуй по плану. Он сбросил вызов. Повисла тишина. Только шкворчало что-то на сковороде. Аня процокала когтями по паркету, попыталась ткнуться носом в ладонь Шейна, но он даже не взглянул на неё. Поняв, что ласки не будет, она обиженно фыркнула, развернулась и демонстративно ушла под стол. – Кто такой Харрис? – спросил Шейн в лоб. Илья напрягся, вытирая руки полотенцем. Он выглядел пойманным с поличным. – Харрис Дровер. Директор по связям с общественностью. – Моей команды? – уточнил Шейн. – Нашей команды, – поправил Илья. – «Кентавров». Шейн сел за остров, глядя на еду. Он взял вилку. Он знал, что мама говорила про обмен в Оттаву, но осознание приходило только сейчас. Они с Ильей в одной команде. Живут в одном доме. Едят одну еду. – Значит, вы с ним решаете, что мне говорить? – Мы спасаем твою репутацию, Шейн. Если узнают про память – тебя сожрут. Ешь. Тебе нужны силы. – Ты сказал про карьеру, – начал Шейн, прожевав первый кусок (черт, это было действительно вкусно). – Что меня могут списать. Но физически я чувствую себя сносно. Голова гудит, но координация вроде на месте. Какой реальный прогноз? Илья, который наливал себе воду, замер, но не обернулся сразу. – Неутешительный. – Я знаю протокол по сотрясениям, – Шейн нахмурился, отодвигая тарелку. В нём говорил не пациент, а профессионал, оценивающий риски. – Обычно это неделя наблюдения, затем тесты на велосипеде. Если симптомы не возвращаются – лёд. Почему врач говорил про месяц? Это перестраховка? – Это необходимость, Шейн, – Илья наконец повернулся к нему, опираясь поясницей о столешницу. В его взгляде не было жалости, только сухой расчет. – У тебя не просто ушиб, у тебя выпало девять лет жизни. Врачи запретили любые нагрузки. Никакого льда. Никакого зала. Полный покой, пока мозг не стабилизируется. – Месяц без льда... – Шейн сжал вилку так, что побелели костяшки. – Я потеряю форму. Мышцы уйдут, «физика» просядет. Я стану бесполезен для звена. – Ты станешь бесполезен, если выйдешь на лед раньше времени и ляжешь там после первого же силового, – жестко отрезал Илья. Его голос изменился – стал тяжелее, властнее. – Тренер тебя на порог арены не пустит без чистого заключения. А я, как капитан этой команды, лично прослежу, чтобы ты даже не думал обходить этот запрет. Нам нужен здоровый снайпер, а не самоубийца. Шейн открыл рот, чтобы огрызнуться, но в последний момент передумал. Капитан? Илья – капитан в их команде?.. – Ты сказал «капитан»... А Харрису ты сказал, что успеешь на борт. Илья отвел взгляд. Он начал крутить кольцо на пальце – нервный жест, который Шейн уже успел заметить. – Да. – Ты уезжаешь? – в голосе Шейна прозвучало странное чувство. Не облегчение, как он ожидал. А страх. Он остается один в чужом доме, в чужом времени. – У нас игра завтра. Выезд, – тихо сказал Илья, его акцент прорвался будто сквозь время. Он нервничал? – В Бостоне. Ирония судьбы. Илья едет играть против своей бывшей команды. Шейн нахмурился, пытаясь выстроить в голове временную шкалу. Сколько лет Илья уже не играет за Бостон? Кажется, целую вечность. Достаточно ли этого срока, чтобы всё перегорело? Наверное, ему уже всё равно. Для него это просто точка на карте, очередной лед, ничего личного. – Ты не можешь остаться? – вопрос вырвался раньше, чем Шейн успел прикусить язык. Он тут же попытался замаскировать уязвимость ядом: – В смысле... раз уж ты взял на себя роль моей няньки. Илья посмотрел на него... странно. Шейн нахмурился, пытаясь классифицировать это выражение, но не смог. В этом взгляде было что-то тяжелое, уязвимое, но точное название эмоции ускользало, словно у Шейна не хватало нужного файла в памяти. – Я хотел. Я просил тренера, – Илья устало потер переносицу. – Но у нас травмированы два центра. Я и так не выходил на лед три дня. Я просто не могу пропустить вторую игру подряд. Звено развалится. Шейн замер, переваривая услышанное. Вторую игру? Мысль царапнула сознание. Значит, Илья уже пропустил один матч? Пока Шейн лежал в отключке, помешанный на хоккее Розанов забил на игру ради того, чтобы дежурить у его койки? Это открытие должно было согреть, но вместо этого почему-то разозлило. Тогда ты смог, а сейчас – нет? – Я не могу их подвести, Шейн, – добавил Илья, словно оправдываясь. – Это моя команда. И твоя. Шейн кивнул и отвернулся. Просить еще раз он не стал – гордость не позволила. Хотя где-то в глубине души, иррационально и самонадеянно, он почему-то был уверен: Илья всё бросит. Просто пошлет всё к черту и останется, потому что Шейн так захотел. То, что на этот раз хоккей всё-таки перевесил, укололо сильнее, чем он готов был признать. – Конечно, – сухо сказал Шейн. – Ты должен ехать. Я справлюсь. Тут есть... Аня. И Netflix. Илья слабо улыбнулся. – К тебе приедет мама. Юна обещала быть здесь через час, она останется с тобой на пару дней, пока я не вернусь. Ты не будешь один. Мама. Это хорошо. С мамой безопасно. Но почему-то мысль о том, что Илья сейчас соберет сумку и уйдет, оставляла неприятный холод внутри. Сборы были быстрыми. Илья переоделся в удобный спортивный костюм для перелета, а строгую темно-синюю двойку аккуратно упаковал в чехол. Шейн смотрел на эти манипуляции со странной смесью узнавания и отчуждения. Костюм предназначался для завтрашней игры, но даже просто укладывая его, Илья менялся. Проступал тот самый «хоккейный» Илья – собранный, педантичный, готовый к войне. Только теперь этот ритуал происходил в их общей спальне. Такси уже ждало у дома, освещая фарами подъездную дорожку. Илья спустился в прихожую с дорожной сумкой. Аня крутилась у его ног, скуля и чувствуя скорую разлуку. – Я вернусь через три дня, – Илья присел, потрепав собаку по холке. – Приглядывай за ним, Аня. Головой отвечаешь. Собака лизнула его в нос. Илья улыбнулся, выпрямился и посмотрел на Шейна, стоявшего у лестницы. – Юна будет через сорок минут, – сказал он. – Если что-то случится раньше – звони мне. Или Харрису. Его номер забит у тебя в телефоне. – Я разберусь, – кивнул Шейн. – Не волнуйся. Думай об игре. Илья усмехнулся – коротко, но тепло. – Постараюсь. И, Шейн... никакого телевизора. Даже не думай. И телефон отложи. Тебе сейчас нельзя никаких экранов, мозгу нужен полный покой. Шейн лишь мысленно фыркнул, сохраняя невозмутимое лицо. Неужели Илья всерьез думал, что он пропустит матч? Он скорее ослепнет, чем не увидит, как тот играет против «Бостона» спустя столько лет. Илья подхватил сумку, быстро взглянул на часы. – Ну всё, я побежал. Не скучай, родной, – произнес он мягко, скороговоркой, привычно наклоняясь к Шейну. Шейн застыл. Смысл слов ускользнул, оставив только набор мелодичных звуков. Это был русский? Он говорит с ним по-русски? Паника ударила в виски. Илья произнес это так просто, так буднично... значит, Шейн должен был понять? Я знаю русский? Шейн судорожно пошарил в памяти – пустота. Глухая стена. Я не знаю русский! Ни черта не знаю! Илья осекся, наткнувшись на его пустой, остекленевший взгляд. Тень пробежала по лицу – он забыл. – Я сказал: мне пора, – перевел он на английский, резко выпрямляясь и убирая руку, которая уже тянулась к плечу Шейна. – Увидимся через два дня. Илья открыл дверь, впуская в дом холодный вечерний воздух, и вышел. Замок щелкнул. Шум мотора затих вдали. Шейн остался один.