Второй первый раз

Следующие три дня слились для Шейна в одно мутное, вязкое пятно цвета стерильного пластика. Они были пропитаны запахом антисептика, остывшей больничной еды и тихим, монотонным гудением приборов, которое не прекращалось ни на секунду – будто сама болезнь тяжело, ритмично дышала рядом. Времени больше не существовало. Оно умерло. Без телефона, без часов, без телевизора – без единой точки опоры в реальности, которая раньше принадлежала ему, – Шейн дрейфовал в пустоте. Утро отличалось от вечера только тем, что медсестра приносила таблетку другого цвета, а прямоугольник света на полу менял оттенок с серого на графитовый. Больше суток не было. Было только одно бесконечное, удушливое «сейчас». Его мозг отказывался работать. Стоило Шейну попытаться сосредоточиться на чем-то сложнее узора трещин на потолке – например, вспомнить состав «Оттавы» образца 2016-го или хотя бы пин-код от карты, – как виски пронзала резкая, скручивающая боль, будто кто-то вкручивал туда раскаленные саморезы. Следом накатывала тошнота, плотная и ледяная, заставляя зажмуриться, дышать ртом и считать про себя до десяти. Врач называл это «когнитивной перегрузкой». Шейн называл это личным адом. И посреди этого ада, неизменный и непоколебимый, как утёс в шторм, стоял Илья. Он почти не уходил. Он нависал над этим местом как хранитель, как тюремщик. Шейн ненавидел это. И ненавидел то, что его тело, вопреки здравому смыслу, реагировало на этого тюремщика не страхом, а предательским теплом где-то в солнечном сплетении. Как будто помнило, что этот надзиратель умеет быть... другим. Он сидел в одном и том же кресле, в вечно мятых джоггерах, но с прямой спиной. Работал с ноутбуком – всегда отвернув экран от Шейна, будто защищал не свои файлы, а мозг пациента от лишней информации. Пил бесконечный черный кофе из картонных стаканчиков. Следил. Следил, чтобы Шейн ел этот чертов черничный йогурт, хотя у того от одного вида фиолетовой жижи сводило желудок. Следил, чтобы шторы оставались задернуты, если свет становился невыносимым. Следил, чтобы Шейн не пытался встать в туалет самостоятельно, даже если казалось, что он достаточно крепко стоит на ногах. Илья почти не говорил. И Шейн тоже. Шейн дулся, чувствовал себя пленником, привязанным к кровати капельницами и волей человека, который утверждает, что любит его. А Илья выглядел так, будто ему достаточно знать один факт: Шейн дышит. Но на второй день ритм нарушился. Ближе к вечеру Илья начал собираться. Он впервые за трое суток сменил свой «больничный режим» на строгий костюм – темно-синий, идеальной посадки, подчеркивающий ширину плеч и узость талии. В памяти Шейна Розанов жил в потной форме, в худи, в серых спортивных штанах. Тот мужчина, что сейчас стоял у раковины и поправлял воротник белоснежной рубашки, казался пришельцем из жизни, от которой Шейн потерял ключи. В 2016-м их «отношения» укладывались в статистическую погрешность. Три раза в год. Они виделись вживую всего три игры за сезон – когда графики и города совпадали почти идеально. Этого хватало, чтобы выплеснуть адреналин в гостиничном номере, но было слишком мало, чтобы начать скучать по-настоящему. По крайней мере, так Шейн говорил себе. Конечно, были сообщения. Телефон вибрировал постоянно – после игр, в автобусах, в самолётах. Они обсуждали матчи, сплетничали о тренерах, кидали друг другу тупые мемы. Но Шейн был уверен, что это ничего не значит. Просто треп. Способ убить время с единственным человеком, который понимает хоккей так же хорошо, как он сам. Он был абсолютно уверен, что не влюблён. Настолько, что рассмеялся бы в лицо любому, кто попытался бы его в этом убедить. Но сейчас… глядя на прямую спину Ильи, на то, как привычно тот поправляет манжеты, Шейн почувствовал ледяной укол страха. А может ли он вообще доверять своей памяти? Если его мозг с такой лёгкостью стёр девять лет жизни, где гарантия, что он не исказил и остальное? Может быть, та «уверенность в безразличии» была ложью уже тогда? Может быть, его память – ненадежный свидетель, который прямо сейчас переписывает протокол, пытаясь защитить его от боли? Шейн поймал себя на том, что просто смотрит. Жадно. Пытаясь вычитать в движениях Ильи ответ, который его собственный разум отказывался давать. Илья застегнул часы на запястье – жест четкий, уверенный, но в линии плеч таилась звенящая нервозность. Он повернулся к кровати, избегая прямого взгляда. – Мне нужно уйти, – сказал он негромко, поправляя манжеты. – Сегодня «Торонто». Домашняя. Я не могу пропустить вторую игру подряд. Команда поплывёт. – Наконец-то, – Шейн фыркнул, стараясь, чтобы голос звучал язвительно, а не… потерянно. – Свобода. Надеюсь, тебя припечатают к борту так, что зубы клацнут. Челюсть Ильи дернулась – словно от пощечины. Но он сдержался. – С тобой останется Юна. Она будет через десять минут. Не пытайся вставать. Шейн приподнял бровь. – Ты параноик, Розанов. – Я вернусь сразу после игры. Он задержался на секунду – сделал полшага к кровати, как будто собирался накрыть руку Шейна, выдохнуть что-то важное, может быть, извинение или обещание. Но вовремя вспомнил, кто перед ним. Он только коротко, по-военному кивнул и вышел. Когда дверь за ним закрылась с тихим щелчком, палата вдруг растянулась, словно стены отъехали назад на километры. Она стала огромной. И до ужаса пустой. Воздух, который до этого казался наэлектризованным – пропитанным присутствием Ильи, его вниманием, его тревогой, – стал холодным и стерильным, как в морге. Шейн откинулся на подушку, уставившись на пустой пластиковый стул, где только что был человек. Через десять минут пришла мама. Она принесла с собой запах дождя и свежей выпечки – запах дома, детства, чего-то неизменного. Но даже ее мягкое, родное присутствие не могло заполнить дыру, которую оставил уход надзирателя. Выход Ильи словно выдернул пробку из ванны – и всё чувство реальности вытекло. Вечер тянулся мучительно медленно. Юна сидела в кресле Ильи – и это выглядело неправильно, чуждо, будто она заняла трон, который имел собственный вес. Она читала бумажную книгу, иногда бросала осторожный, сканирующий взгляд на сына. – Как там игра? – спросил Шейн спустя два часа тишины. Голос звучал грубо – от усталости, от головной боли, от необходимости хоть что-то контролировать. Юна виновато улыбнулась, откладывая книгу. – Илья запретил рассказывать тебе ход матча. Сказал, ты начнешь волноваться, пульс подскочит. – Я не буду волноваться за него, – слишком быстро, слишком горячо огрызнулся Шейн. – Я просто хочу знать счет. Вообще… кто играет? Моя команда? – Твоя команда, милый. «Оттава Кентавры». И Илья – твой капитан. Шейн выдохнул. Медленно. Капитан. Конечно. Этот властный, самоуверенный ублюдок и не мог быть кем-то другим. Капитанская нашивка была выжжена у него на подкорке. – Ну так… – он сглотнул. – Они проигрывают? Юна колебалась секунду, но уступила материнскому инстинкту (ребенку надо дать игрушку). – Второй период. 2:1. В вашу пользу. Илья забил первую. Шейн уставился в белый потолок. Информация провалилась в него, как камень в колодец. Где-то там, в нескольких километрах отсюда, лед сверкал под прожекторами, адреналин взрывался в крови, двадцать тысяч глоток ревели в унисон. Жизнь кипела. А он лежал здесь. В тишине и темноте. И пытался вспомнить, как правильно держать клюшку. – Он играет… агрессивно, – добавила Юна, заглядывая в телефон, спрятанный под обложкой книги. – Комментаторы говорят, будто он пытается кого-то убить на льду. Уже семь минут штрафа. Драка была. – Идиот, – пробормотал Шейн. Но внутри что-то болезненно, сладко сжалось. Он знал этот стиль. Илья бился так, когда боялся. Когда терял контроль над ситуацией вне льда, он пытался уничтожить всё на льду. Шейн помнил этот взгляд. Он видел его в полумраке номеров, когда Илья терял контроль. Только тогда эта ярость выплескивалась не на соперников кулаками, а на него – поцелуями. Илья вернулся глубокой ночью. Шейн не спал – сон не приходил, только липкая полудрема. Но он лежал лицом к стене, натянув одеяло до ушей, притворяясь. Он услышал, как дверь открылась, как Юна тихо прошептала прощание, как щелкнул замок. Потом – шаги: тяжелые, шаркающие, до предела усталые. Запах в палате сменился мгновенно – дорогой парфюм и мамина выпечка исчезли, уступив место резкому запаху: пот, холод льда, резина, кожа. Запах раздевалки после битвы. Шейн вдохнул этот аромат против воли. Резкий, мужской, знакомый до боли. Этот запах всегда означал одно: они оба вымотаны, адреналин зашкаливает, и сейчас что-то произойдет. Сейчас дверь закроется на замок. Стул жалобно скрипнул. Илья сел. Он молчал. Дышал тяжело, но ровно, как загнанная лошадь. Смотрел на Шейна – Шейн физически чувствовал этот взгляд спиной, будто теплая тяжелая ладонь легла между лопаток. Шейн повернулся. Медленно. В свете ночника Илья выглядел так, будто прошел через мясорубку. На скуле наливался чернотой свежий синяк, нижняя губа была разбита и припухла. Верхняя пуговица рубашки вырвана с мясом, галстук ослаблен. Костяшки правой руки – сбиты в кровь и покрыты коркой. – Выглядишь дерьмово, – тихо сказал Шейн. Голос получился севшим, беззащитным. Илья вздрогнул – чуть заметно – и откинул голову на спинку стула, закрывая глаза. – Спасибо, – хрипло, с усмешкой отозвался он. – Ты тоже не красавец, Холландер. Почему не спишь? – Вы выиграли? – 4:2. – Ты забил? – Две. И пас на победную. Он потер лицо ладонями, и Шейн заметил мелкую, предательскую дрожь в его пальцах. Он снова дрался. Из-за него. Из-за страха. Из-за всего этого безумия. – Больно? – спросил Шейн. Шейн смотрел на сбитые костяшки. В памяти всплыло ощущение этих рук на своей коже – жестких, требовательных. Ему захотелось... нет, не пожалеть. Но убедиться, что руки целы. Илья опустил ладони. Посмотрел на него прямо, не моргая. Темные, бездонные глаза. – Нет, – тихо сказал он. – Здесь не больно. Он не показал на лицо или руку. Он не сказал, где «здесь». Но Шейн понял. Не на льду. Не на теле. Больно было внутри. Там, где Илья жил эти три дня – в животном страхе, в абсолютном бессилии, в тишине, пропитанной ожиданием, что Шейн проснется... и посмотрит на него как на чужого. – Спи, Шейн, – выдохнул он, снова закрывая глаза, будто сам больше не мог держать веки открытыми под тяжестью гравитации. – Я рядом. Я никуда больше не уйду. Я буду здесь, пока ты не уснешь. И – к собственному ужасу и удивлению – именно эти слова, сказанные старым соперником, наконец позволили Шейну закрыть глаза и провалиться в спокойный, глубокий сон.