Locum.

23 декабря 2001 года. Стокгольм. Последний рабочий день в году. Дальше только подготовка к Рождеству и праздничные каникулы. Бервальд переступил порог родной квартиры и неслышно закрыл за собой дверь. Ключи повернулись в замочной скважине. С плеч упало снятое пальто, а с ним — маска человека, который только и живёт своей работой. Блондин закрыл глаза и запрокинул голову, прижимаясь затылком к закрытой входной двери. Нет. Таким выжатым лимоном он не был даже перед Миленниумом. Хотя объём работы перед вхождением в исторический для планеты двухтысячный вряд ли мог с чем-то сравниться. Зато он сотрудник неплохой. Ледяные после вечерней зимней улицы ладони скользнули по щекам, забираясь под запотевшие стёкла очков и закрывая глаза пальцами. Желание под ёлочку было одно. Вдохнуть поглубже и на выдохе рассыпаться в микроскопическую пыль. Ведь порой после работы у Бервальда не оставалось никаких сил. Моральных. У него даже та самая ёлочка ещё не собрана. А Рождество послезавтра. Мужчина медленно вдохнул, чувствуя, как расширяются лёгкие. И резко выдохнул, заставляя лёгкие сжаться. Но на невидимые частички так и не рассыпался. Жаль. Пальцы потёрли сухие, болящие от морозного воздуха и усталости глаза. Всё. Успокойся. После двух минут стояния на коврике в своих мыслях пора и разуться, не так ли? И Бервальд, отняв ладони от лица и выпрямив шею, неуклюже потоптался на коврике. Пуфик терпеливо ждал, чтобы предложить своё бытовое удобство и не бросить хозяина снимать обувь, стоя на одной ноге по типу фламинго. Ноги в тяжёлых зимних ботинках сделали пару крошечных шагов по коврику у входной двери. Вдруг до уха донёсся звук. Странный, если мы говорим о придверном коврике. Хруст бумаги. Бервальд непонимающе нахмурился, глядя в никуда, а потом посмотрел вниз. Откуда звук и послышался. Под протектором зимнего ботинка лежал.. конверт. Пальцы медленно оторвали заклеенный краешек. Внутри лежало что-то сложенное вдвое и бумажное. Знакомый корявый почерк а-ля "курица лапой". И издалека заметные грамматические ошибки. Ну надо же.

—

Письмо? Бумажное? Ну ты франт, Бьёрне!

Я мог бы (И Я ХОТЕЛ) написать очень много чего. Но передумал.

Скажу только по поводу открытки.

Me too, bro. Me too.

Чертовски смело, брат. Горжусь тобой. Я бы так не смог.

—

Бервальд поправил очки. Но пониманию прочитанного это не способствовало. Что? Хенрик точно только своё любимое пиво на постоянке употребляет? Или за годы разлуки на что-нибудь покрепче перешёл? Зная его, там может быть всё, что.. — Письмо переверни. Мало что понимающему Бервальду оставалось лишь послушать свой внутренний голос. Странно. Почему голос в собственной голове говорит шёпотом..? Вдруг рука с медленно перевёрнутым листом бумаги резко замерла. Этот голос был не внутренним.

—

ну ты ебало-то подними, родной

—

В дверном проёме, ведущем в гостиную и не попадающим в поле зрения сразу, стоял Хенрик. Собственной персоной. Опирался полусогнутым локтём на сам дверной косяк и улыбался. Впрочем, что-то его развеселило. Наверное, лицо Бервальда. И улыбка быстро превратилась в смех. Живой, чуть хриплый. Рваный, искренний хохот. Старший до этого приезжал в Стокгольм лишь раз. А Бервальду не хватало безрассудности рвануть непонятно куда к брату, который живёт непонятно где и тонет в непонятно каких проблемах, которые сам же и создал. Ведь в принципах шведов — не навязываться. А в принципах датчан — решать свои проблемы с гордо поднятой и в соло. Вот и виделись они последний раз года четыре назад. Летом. И, честное слово — тебе должно быть стыдно, Хенрикке-соломенная голова. Столько лет прошло, а ты совсем не изменился. Ни капельки. Даже смех дурацкий ровно тот же. — Ты как сюда попал? Бервальд не верил собственным глазам. Да что там глазам с -8.5 на каждом. Он очкам своим не верил. Но всё-таки спросил. Ведь брат уже начал хрюкать в своём хохоте. Но Хен всё-таки сумел собраться и ответить на вопрос. — Пф, тоже мне. Чё там твой замок вскрыть? Три минуты. Младший из братьев нахмурился. И это уже значило серьёзную претензию. — За это ты сидел? Хенрик уклончиво помотал головой, словно пытаясь сделать так, чтобы стрела неудобного вопрос пролетела мимо. — Ну да-а, но.. Мы же не об этом щас, да? Взгляд Бервальда, потихоньку становящийся из недоумевающего раздражённым, а из раздражённого — злым, сконцентрировался на Хенрике. А Хенрик этот взгляд за кучу лет не рядом так и не забыл. Как и то, что Бер злится редко, но метко. — Ты взломал мне дверь? — Так я починил! Ты же зашёл. И вообще, иди сюда, ты-ы! И кинулся на шею. Как будто так и надо, когда вломился в чужой дом без спроса и предупреждения. В этом весь Хенрик. Бервальд с неописуемым выражением лица, сдерживая злобу, закрыл глаза. Руки чесались голову оторвать. Вот просто взять за уши, как кастрюлю за ручки и с громким "чпок" от тела отделить. Она всё равно Хену не пригодится. Тем временем крепко обнимающий Хенрик сжал туловище брата сильнее и помотал из стороны в сторону. Как самый настоящий старший брат. И не смог в этот момент не отметить: "а тощий подкачался, и неслабо". — Ну ты хоть обними меня! Чё, не рад чтоли? Бервальд не стал спорить. Ладонь легла куда-то между лопаток, чуть похлопав. В конце концов, десяти секунд со старшим братом, который обнимает и тем самым немного блокирует, вполне хватило для того, чтобы эмоции поутихли. Да и дверь действительно с петель не снята. Даже не взорвана вместе с половиной стены. А зная почерк Хена, похожий на природный катаклизм, это уже нешуточное достижение. Тут только порадоваться впору, что всё вышло так аккуратно и незаметно. — Чего на письмо не ответил? — В смысле? Я ответил. Это ты на него наступил. — Не ответ, а ерунда какая-то. — Ну извините. Ты меня неслабо ошарашил. Хотя, как.. Бервальд отстранился и посмотрел в глаза. И снова он не понимает собственного брата. В смысле? — Что? Не каждый день мне от тебя каминг-аут в конверте прилетает. Лицо Бервальда не выражало никаких эмоций. Как, в принципе, и практически всегда. Зато внутри будто рванула водородная бомба. Не меньше. Как. Каким. Таким. Образом. То, что он так долго скрывал даже от самого себя, стало достоянием общественности. И не просто было озвучено как факт, а зная характер Хенрика, утекло в редакцию бульварной жёлтой газетёнки, откуда разойдётся на цитаты с гнусными подробностями, которых в реальности и близко не было. Но оно уже утекло. Обратного хода нет. А жаль. Осталось только выяснить детали, раз уже поздно предпринимать иные действия. Хотя.. Можно попробовать выстроить линию защиты. Ну, хотя бы попытаться. Ведь даже пожизненно осужденные имеют право на последнее слово. Даже если оно ничего не решает. — С чего взял. Хенрик изогнул бровь. На Бера шизофрения напала за тот период, пока они не виделись? О таких очевидных вещах спрашивает. — От тебя. Сам написал. — Где. — В письме! Чёрным по белому. Белым по синему, то есть. — Что. На лице старшего брата отразилась неслабая усталость от этого разговора. Обычно такое лицо мог состроить Кеттиль в разговоре с ним же. Ну не вывозил даже самый спокойный младший такого. И Хенрик посмотрел на Бера будто с какой-то жалостью. Дурак. Сам себя загнал, сам себя толкнул в сторону правды, и сам же сейчас бежит в тёмные дебри отрицания. А врать средненький в жизни не умел. Что сейчас и демонстрирует. Захотелось даже не пожалеть. Поддержать. Успокоить. Сказать "я рядом". Раз уж ради этого аж из Копенгагена рванул второй раз за десять лет. Всё-таки на дворе 2001 год. Каминг-аут — дело серьёзное. Слишком в нынешнем гомофобном обществе. И учитывая, что может произойти с человеком за подобные воззрения на человеческую сексуальность — чуть ли не вопрос жизни и смерти. Но, благо, Бер это доверил Хенрику. Не друзьям, не парню, не коллегам. Которые сегодня с тобой, а завтра — против. А старший брат — он старший брат пожизненно. И никогда не бросит. Ладонь Хенрика коснулась впалой щеки Бервальда. Тёплая. А кожа лица ещё прохладная после улицы. И получается такой вот симбиоз. Тепла и холода. Друг друга режут, привыкая потихоньку в первые секунды, а потом уже полноправно растворяются. И старший брат смотрел в глаза младшего. Со спокойным, вроде бы, лицом. А в глазах такая тревожность застыла. И Бервальд сам застыл. Это даже по щеке чувствуется. Хенрик прикусил губу с щемящим чувством за рёбрами. Напряжён. Бер всегда, он всю свою жизнь с детства напряжён! Как он, так называемый "старший" вообще мог уехать и так редко навещать Бьёрне? Ласковое обращение вдарило по внутреннему миру Хена сильнее, чем что-либо. Он с дома не слышал, чтобы к Беру так кто-то обращался. А зря. Очень зря. Ведь перед ним стоит всё тот же мальчик. Зажатый и закрытый, но очень добрый. Который, как и в детстве, на самом деле не заслуживает плохого обращения. Большой палец ладони, которая лежала на щеке Бервальда, мягко огладил кожу. От этого взгляд младшего стал ещё строже. Как ласковый в раннем-раннем детстве мальчик мог вырасти в такую ледяную глыбу? Пусть ответит тот, кто в этом виноват. Давай, Хенрик. — Я догадывался, Бьёрне. С твоих лет пятнадцати. Без того замерший Бервальд напрягся ещё сильнее. Того и гляди, действительно окаменеет. Он сам осознал свою гомосексуальность всего несколько лет назад. А старший брат оказывается, палил контору ещё давным-давно, в семейных стенах. Если это было так заметно с виду, то.. Helvete. Что же родители подумали..? Пока разоблачённый метался в своих мыслях, губы Хенрика осторожно коснулись щеки Бервальда. И здесь не привыкший к подобным вольностям, — да и отвыкший от старшего брата, — хозяин квартиры совсем потерялся. Две предыдущих новогодних ночи Бервальд фактически проспал. И эту проспит. Тем более, такой повод залечь под одеяло с головой и не высовываться. Отличный план на ближайшие лет двадцать. Вдруг ручка входной двери издала звук открытия. И уверенно распахнулась. Неловкую тишину рассёк третий голос. Такой же знакомый до боли на протяжении всей жизни. — О. А вот и ваш второй дядя. Кеттиль..? В дверях стоял третий брат. Самый младший. И самый поздний по календарю. С неизменно ледяной температурой на день рождения и с таким же ледяным характером. Но сейчас его невозмутимые с виду глаза смотрели иначе. Они улыбались. Да что уж — улыбался и сам Кеттиль. Вместо привычного зажатого подростка с угловатыми чертами, на пороге уверенно стоял взрослый мужчина двадцати шести лет. Руки держали тяжёлые сумки-шоперы с едой. Молодец, бережёт природу. Поэтому и стал заниматься почвой. Судя по внешнему виду, своё умиротворение он всё-таки откопал. А рядом с ним, по правую и левую сторону, стояли два ребёнка. Мальчик и девочка. С растрёпанными блондинистыми волосёнками и огромными голубыми глазами, в которых плескался интерес ко всему белому свету. С немного неуверенными улыбками. И оба без шапок в такой холод. Не может быть. Неужели это.. А Хенрик улыбался во все тридцать два, и свет этой радости заполнял прихожую сверх всяческих пределов. — Ну что, Бьёрне.. Знакомься! Это Кристиан и Аннике, твои племяшки. Они тоже хотели с тобой познакомиться. Чего вы там стоите-то? Kom her! И два белобрысых лучика одного большого датского солнца, наконец дождавшись разрешения, побежали навстречу своему дяде. Прямо в уличных ботинках. Сразу видно воспитание Хенрика. Но на чистоту полов было как-то всё равно. Когда от радости не могут устоять на месте такие два солнышка. Они махали своими ладошками, хлопали глазками и что-то тараторили на датском. Так быстро даже Хенрик не разговаривал. Не успевая подобрать слова для такого количества ответов, Бервальд просто присел на корточки, окончательно превращаясь из "ты высокий прям как папа!" в "а теперь ты как мы!" и обнял своих племянников. Безумно похожие друг на друга Аннике и Кристиан смеялись и обнимали в ответ со всей возможной силой, на которую только способны дети. Кажется, Бервальд впервые за долгое время был счастлив. И к списку множества неразгаданных смыслов жизни добавилась чёткая строчка. Отныне он — не только дважды брат. Он теперь и дважды дядя. А на фоне шуршали раскладываемые в холодильник Кеттилем продукты. Напевал какой-то незатейливый мотив Хенрик, шваброй вытиравший следы обуви с пола прихожей. Подходил к концу предпоследний день перед Рождеством. Которое в этом году Бервальд точно будет праздновать на славу.