Locum.

15 декабря 2001 года. Стокгольм. Скандинавы любят уют. Любят тихие зимние вечера и мягкий свет настольной лампы. А конкретно Бервальду нравилось ещё и писать новогодние письма. К Юльтомтену он стабильно обращался каждый год, аж до пятнадцати. Когда вера в рождественского гнома ожидаемо пала с возрастом, впору было бы бросить привычку. Но Бервальд слишком ценил некоторые вещи. Поэтому каждый декабрь вписывал в строку расходов покупку самой качественной, самой белоснежной офисной бумаги. На ней он писал краткие, но красивые письма. Посвящая их уже не волшебному выдуманному существу, а вполне реальным личностям. Своим родственникам. Своим братьям. Благо, был как раз полный комплект — один старший, один младший. Взрослая жизнь раскидала их по всей Cкандинавии. Причём вполне в стиле характеров. Три родных брата от одних и тех же родителей были непозволительно разными. Как так вышло? Строго говоря, все трое были приёмными. И знали об этом, удивительно не отрицая семьи и любви к ней. Но общий взгляд на понятие "родных" не изменил их взглядов на мир. Они по-прежнему категорически различались. Как и их пути. Старший, — которого, кстати, звали Хенрик, — ушёл из родительского дома слишком рано. Впрочем, неудивительно. Его с шестнадцати с полицией к родному порогу возвращали. За шкирку. А он вырывался, бил полицейских в нос и нарывался на очередную статью. Хен всегда говорил, что рвался к свободе. И всегда, азарта ради, воспринимал вполне объяснимые переживания родителей как посягательство на свою бесценную независимость. Даже обычный велосипед для передвижения Хенрика не устраивал — его несли быстрее всех раскрывшиеся за спиной крылья. Которым, кстати, велосипедная дорожка или в принципе отсутствие любой дороги — не ограничение. Ему, такому не по-северному вспыльчивому, артистичному и громкому, нужна была сцена. А с учётом неуёмного характера, под размеры сцены подходил только целый мир. Вот он и ушёл. Через три дня после совершеннолетия. Вполне ожидаемо высказав абсолютно всё, что думает о социальном конструкте семьи, и напоследок от души хлопнув дверью. По итогу Хенрик обосновался в Копенгагене. Дал знать об этом, приложив фотографию с первой щетиной и письмо полностью на датском. Долгих три года совершенно несвойственной ему тишины, тем не менее, не стёрли ни согревающей жизнерадостной улыбки, ни режущих глаз грамматических ошибок. Ну и ладно. Это же Хен. Зато он вроде как подуспокоился. Разобрался с тем, кто он есть. Генетический тест гордо показывал — без сомнения, датчанин. Это было подчёркнуто красной ручкой в несколько слоёв, аж до порванного листа. Явно гордился. А ещё за три года он успел попасть в тюрьму на полтора, отсидеть с кучей приключений, каким-то чудом выйти досрочно, заделать двоих внуков, сменить пять квартир.. Нет, подуспокоился он вряд ли. Зато.. Вполне тянет на повод не писать три года, не правда ли? Младший, — его звали Кеттиль, — такой пёстрой биографией похвастаться не мог. Впрочем, был не менее интересным парнем. Во-первых, родители с самого начала точно знали, что он — норвежских кровей, и у него есть минимум шестеро братьев и сестёр. Размашистая записка на норвежском с кратким объяснением причин, колючий шерстяной плед в красно-чёрную клетку и картонная коробка из-под рыбных консервов в качестве временной люльки. Всё его нехитрое наследство, оставленное неизвестными биологическими родителями. Как выяснилось у врача, мальчик родился совсем незадолго до обнаружения, в самый холодный день года. И пролежал на зимней улице долгую ночь, в которую запросто мог бы умереть. Но он выжил. Назло всему, он даже не плакал от холода. Таким и вырос. Самым морозостойким из троих. С размашистым почерком, как на той записке. С таким же колючим нравом, как тот плед. И несломимым никакими обстоятельствами. Только вот рыбные консервы терпеть не мог ни в какую. А когда злился, всегда рвал картон на мелкие клочки. Где он вообще находил такие залежи картона в квартире, где его не было? Родители до последнего понять не могли. Вот таким был самый младший из семьи. Порой вызывал очень много вопросов. Но всё равно в целом знаешь, что от него ожидать. Он ведь спокойный и предсказуемый. Но не всегда. Наверное, поэтому своей математической одарённости предпочёл почвоведение. И, упёршись и не признавая компромиссов, уехал учиться любимому делу в Норвегию. Плодородные норвежские земли взрастили не только его родителей. Они притянули самого Кеттиля в стан аграриев, вернув на историческую родину. Видимо, где-то там, среди бескрайних полей, рвалась в небо и его душа. Зная его настойчивость, он точно рыл под каждым колоском в её поисках. И в почвоведы пошёл лишь поэтому. На фоне таких разных братьев Бервальду доставалось лишь почётное звание "третий лишний". Средние дети иногда отличаются от других. Но Бервальд вообще был ни рыба ни мясо. Самое смешное, что он реально предпочитал за семейным столом есть просто овощи с гарниром. В качестве реакции со стороны Хенрика летел громкий смех с набитым ртом, превращающийся в громкий поперхнувшийся кашель. Кеттиль просто цыкал языком и закатывал глаза за все возможные пределы, от чего в который раз за день заболевала голова и заставляла оставить недоеденную даже наполовину тарелку. А Бервальд втягивал длинную шею в плечи и ел медленнее, притворяясь глухим. Чёрный лебедь, белая ворона. Больше всего на свете средний хотел быть, как все. Но, как назло, выбивался из строя. Он даже самым высоким в семье был. Не то, что в семье — на общешкольной фотографии. И до невозможности худым. Терпел тычки под рёбра от Хена вместе с издевательским "ты типа выше всех, да?" и вечно куда-то спешащего по узкому коридору Кета, который ощутимо толкал в плечо с процеженным "шпала неповоротливая". Умудряясь зависать где-то между несдержанно эмоциональным старшим и устрашающе холодным ко всему младшим, Бервальд копался в себе до полной неразберихи во внутреннем мире, но никак не показывал этого внешне. Бервальд переживал, но молчал. Зато, став взрослым, осуществил своё странное стремление. И стал как все. Тот же бело-серо-чёрный гардероб без единого акцента. Та же офисная работа с 8 до 17, без опозданий и без перерабатываний. Те же корпоративные кофе-брейки с непозволительными для человеческого организма литрами крепкого чёрного кофе без молока и сахара. Как у всех. Бервальд потерял свою индивидуальность, но в отличие от многих, нашёл в этом счастье. Наконец-то он не сравнивает себя с кем-то. Потому что больше не с кем. Даже традиция писать письма перед Новым Годом — и та не была новшеством Бервальда. За окном всё-таки зарастал крупными хлопьями снега не просто очередной остаток зимнего вечера, а очередной кусочек уходящего 2001 года. Самое время для уютных занятий и милых подарков. Бервальд занёс ручку над ослепляюще-белым листом бумаги. Три братских характера едва ли могли бы мирно жить в одной комнате, но кое-что их всё-таки объединяло. Всем троим во взрослой жизни серьёзно не хватало семьи и внимания близких. Кому, как не гипер-ответственному Бервальду, попробовать решить эту проблему? И чёрные чернила гелевой ручки плавно заскользили по бумаге, неспешно выписывая аккуратные буквы.

—

Привет тебе, Хенрик.

Надеюсь, ты ещё не переехал с этого адреса. Думал написать тебе на электронную почту, но потом вспомнил о твоих проблемах с оплатой электроэнергии. В любом случае, с твоим лёгким подходом к жизни, даже тюрьма — не приговор. Сейчас перечитываю последнюю фразу и это похоже на шутку. Но я не смеюсь, не подумай. И может всё-таки найдёшь себе работу? Сам ведь знаешь, к чему тебя опять приведёт воровство.

Как прошёл твой 2001 год? Какие планы строишь на новый 2002?

И самое главное: всё ли у тебя хорошо?

Чуть не забыл. Как дела у малышей Кристиана и Аннике? Они наверное уже совсем большие. Передавай им привет от дяди Бервальда. Я очень люблю их, хоть и никогда ещё не видел. Пишу и сам поверить не могу, что у тебя есть дети. Может как-нибудь привезёшь их ко мне в Стокгольм повидаться? Ведь старшему Кристиану уже почти десять. Кстати, у него же в феврале день рождения. У Аннике в апреле будет. Что посоветуешь подарить моим племянникам? Что им нравится?

Надеюсь, ты всё-таки получишь это письмо. Буду ждать твоего ответа и готовиться к Новому Году.

С Наступающим тебя, Хенрикке-соломенная голова.

С наилучшими пожеланиями,

Бервальд Оксеншерна.

—

В этом весь Бервальд. Попытаться повлиять на того, на кого влиять бесполезно. Показать истинные переживания и тоску. И напоследок назвать его в точности как покойный дедушка. "Хенрикке-соломенная голова". Дедуля был абсолютно прав, говоря не только о жёстких волосах Хенрика. По наполнению черепной коробки старшенький был на одном уровне со Страшилой из "Волшебника Изумрудного Города". Возможно, Хенрик тоже ищет мозг. Но по пути всё время попадает в какие-то неописуемые приключения, уходя от изначального стремления всё дальше и дальше. Но ведь Страшила же дошёл. И стал Премудрым. А потом и Трижды Премудрым. Может, и Хену повезёт? Везёт-то ему действительно неслабо. До сих пор не лишён родительских прав, не сидит на пожизненном по совокупности статей и в принципе жив-здоров. Учитывая его послужной список к скромным 28 годам существования и практически нулевые последствия — он удачливее некуда. Пальцы Бервальда прошлись по линии сложенного вдвое письма. Надо сложить идеально ровно. Интересно, через сколько Хен ответит? В марте следующего года? Помимо письма, в красивый конверт была вложена ещё и открытка. Фирма Locum, в которой вот уже несколько лет работал Бервальд, раздавала сотрудникам рождественские открытки. Простой тёмно-синий прямоугольник из плотной бумаги с логотипом компании. А на нём — название компании белым фирменным шрифтом и красное сердце вместо привычной второй буквы "о".

l❤️cum.

Такие ворохом раздавались сотрудникам. А ещё на таких лично руководителями отдела писались поздравления с Наступающим для каждого конкретного сотрудника. Вот Бервальду написали, что он "незаменимый сотрудник, надёжный человек и настоящий патриот компании, с которым очень приятно работать, и пусть эта работа будет продолжаться ещё ещё много-много лет". Ровно то же самое написали и остальным, но Бервальда всё устраивало. Ему было действительно приятно хоть какое-то внимание. Плюс, его опять не выделили. А это было и вовсе бесценным подарком. Он не любил высовываться, да его и не возвышали. Поэтому в пресловутом "мире взрослых" Бервальд был, как рыба в воде. Или лягушка в болоте. Что точнее. Кстати, о болотах.. Отложив в сторону уже заклеенный конверт для старшего из братьев, с заранее подписанным адресом, Бервальд щёлкнул пальцами сам себе. Точно. Надо же ещё Кеттилю написать.