Истощенье

      Линч в испуге подскакивает от, как ему показалось, сильного грохота. Вот и поспал, называется. Продрав глаза, он напугано оглядывается: его встречают всё та же темень, тот же дом, та же печь и та же уже затухающая лампадка. А как он мечтал, чтобы всё это оказалось лишь его сном. Вот сейчас он проснётся дома, заварит себе чаю и с Джоном на пару глянет какой-нибудь фильмец, что в преддверии выходных ребята договорились глянуть. Однако выходным их так не суждено было случиться, ведь, увы, он, кажется, и правда вновь влип в какую-то передрягу, при чём даже не по своей воле.       С тяжёлым вздохом он падает вновь на кровать. Реальность теперь, после даже короткого сна, ощущается куда сильнее, нежели когда он только-только очнулся. Да и голова уже меньше раскалывалась, что тоже помогало в осознании происходящего. Обстановка и правда напряжённая, ведь неизвестность пугала Линча. Даже его вечная паранойя, что кто-то за ним следит из тёмных уголков, кажется, появилась ещё с детства. Это было первым звоночком. Сейчас же неизвестность и непонимание пугали его куда больше с его нервной работой-то. Временами он не мог ни спать, ни есть из-за удушающего страха, а последние месяца, когда и будущее, и психушка навалились, — всё только усугубилось.       Горло неприятно засадило, однако теперь Линч не мог сказать было ли это из-за того, что он вновь захотел пить, или из-за того, что он начинает заболевать. Подмечая взглядом всё тот же ковш, что стоял на столе, он тихо поднимается. Соседняя койка оказывается так же пуста, но видно было, что на ней лежали: все подушки и одеяла смяты. Скорее всего, это тот человек сейчас вышел и просто громко хлопнул дверью.       И вот чего этому мужику не спалось, а? Он ещё и Линчу не дал доспать, хоть каплю восстановиться благодаря этому. Хотя, ладно, с выводами Линч спешит. Всё-таки действия этого мужчины были даже логичны. Как можно спокойно спать и быть не настороже, когда у тебя дома незнакомый и подозрительный человек? Вот и Линч думает, что никак. Он бы тоже не спал и следил: мало ли что тот может учудить.       Вновь выдёргивая себя из размышлений в реальность, Линч всё же подходит к столу и берёт в руки ковш: там до сих пор была вода. Она плескалась на самом дне, однако ему и этого будет достаточно. Он осторожно начинает пить, чувствуя неприятное покалывание в горле, которое чуть усмиряется после того, как он делает ещё несколько глотков.       Взгляд Егора невольно опускается на окно с не до конца задёрнутыми шторами, и только сейчас он подмечает перемену. Аккуратно кладя ковш, он подходит к окошку, заглядывая в него. Всматриваясь, он замечает размытые силуэты деревенских домов, деревьев и заборов. Оценить масштаб этой деревни ему пока не удаётся, да и не особо важно это было, наверное. На горизонте виднеется слабая синева. А это означает только одно: светает. Может и не так уж и плохо, что он проснулся раньше. Хотя не плохо было бы и отдохнуть, по ощущениям он проспал не больше часов трёх-четырёх. Как печально, что в этом доме и часов-то не было. И как этот человек во времени только ориентируется? А может часы стояли на веранде?       Во всяком случае, благодаря своему раннему и самостоятельному подъёму он может как следует осмотреться и хорошенько всё обдумать. Так или иначе сейчас он чувствует себя намного лучше, да и голова болит меньше.       Задвигая шторы окна́, он проходит мимо печи, резко вздрагивая. Журналист слегка пугается, когда видит периферийным зрением какое-то движение у стены. Дыхание прерывается, а ему на секунду кажется что-то вот-вот на него нападёт. Моментально обернувшись, он замечает всего лишь зеркало с собственным отражением. Да уж, кажется, он уже слишком перенервничал, если так реагирует на обычное отражение. Слишком стрессовая ситуация, он всё же чуть не умер... Всё это явно пойдёт явно не во благо его и так расшатанному ментальному состоянию.       — И как я мог её не заметить, — шепчет Линч с хрипотцой, прикасаясь своей рукой к голове и ощупывая повязку, далее поворачиваясь чуть боком и видя след красного пятна на затылке. Скорее всего, кровь давно остановилась, поэтому сильно беспокоиться об этом не за чем. И всё же ему бы стоило найти какие-нибудь тряпки, чтобы как-нибудь потом вновь перевязать голову. Посмотрев в свои уставшие зелёного цвета глаза, Линч видит небольшие синяки под глазами, что явно появились из-за его раннего обморока. Сам он был бледен, однако некоторая свежесть с лица не пропала. Будто просто кто-то напугал его, или он плохо выспался, и журналист вот-вот придёт в норму, и румянец заиграет на его щеках.       Как бы там ему не казалось, потеря сколького количества крови сказалась на нём, как минимум, в виде бледности и слабости. Да, путешествие и отдых в снегу так же не пошли организму на пользу. Горло всё же начинает болеть...       — Да уж друзья, не хватало мне к травме головы, ещё и заболеть, всё же.... — начал шептать Линч, но резко прервался, — Ээ...       Только сейчас осознав, что камеры у него нет и, вероятнее всего, она так и осталась дома в его времени. Ощутив перед собой неловкость, он выдыхает, стараясь усмирить чувства внутри себя.       — Да уж, наверное, со стороны это выглядело странно, — вновь прошептал Линч, отходя от зеркала, не желая больше на себя смотреть. — Как хорошо, что того мужика здесь нет. Иначе он бы подумал, что я умалишённый.       Подходя к столу, на котором стояла лампадка, он осматривает вначале её, а потом переводит взгляд на стену. И с удивлением, даже некоторой радостью журналист находит там календарь.       Всматриваясь сквозь слабый свет лампадки в него, он видит надпись года — 1933. Так же на календаре чем-то чёрным(возможно, это чернила) были зачёркнуты числа первого и второго января. Соответственно следовало предположить, что сегодня именно 3 января. Оно и не удивительно, ведь дома они были ещё 2 января, а сегодня, по всем законам мироздания, должно быть третье.       Интересно, нарушил ли он ход событий в будущем тем, что появился здесь? Сомнительно опять-таки, если думать о том, что всё спланировано... Спланировано.       Снова смутившись такому совпадению, Линч точно осознаёт: кто-то специально подогнал портал так, чтобы они попали именно в сегодня и именно в сейчас. И этот кто-то, судя по всему, хорошо разбирался в устройстве портала, раз сумел так точно подобрать дату. Для чего и зачем кому-то это было надо, пока неясно. И вот поэтому ему нужно как можно скорее отыскать Джона. Может быть, тот запомнил что-то ещё помимо того, что помнит Линч...       Неприятное ощущение тревоги незаметно подобралось к журналисту. Ему вовсе не нравилось то, что происходит. Ответов на простые и самые главные вопросы нет; понимания, как им найти путь назад, тоже нет; да даже банального осознания, за что можно зацепиться тоже! Это всё, а также резко навалившейся на плечи события давили на Линча. Сейчас он один, с кашей в голове, страхом за свое выживание и выживание Джона где-то там. Беспокойство сжирало его изнутри.       Решив не мучать себя и не отдаваться таким безуспешным и явно ненужным сейчас размышлениям, он вновь оглядывается. Ему не хочется довести себя до белого каления прежде, чем он что-то предпримет.       Взгляд его случайно упал на тумбу с радио. Плохая мысль закралась к нему в голову, но от неё он уже не мог отвертеться. Прислушавшись ко входной двери, но так ничего не услышав, он уверенно подходит к тумбе, открывая первый ящик и рассматривая содержимое. Там лежали какие-то тряпки, булавки, пуговицы, нитки, иголки и какие-то марли. Недолго думая, он кладёт один моток ниток и какую-то иголку к себе в карман штанов. Далее достаёт какую-то длинную марлю, разматывает часть её, да побольше, с лёгкостью отрывает и так же суёт в карман к ниткам.       — "Извини мужик, надеюсь, ты не заметишь пропажи, — думает Линч, пытаясь совладать со своей совестью. — У тебя этого добра всё равно полно".       Оправдав себя, он закрывает первый ящик. Вновь немного медлит, вслушиваясь в звуки, и быстро открывает второй. Журналист нервно бегает по нему взглядом, но ничего дельного там не находит.       Остаётся последний, нижний ящик. Вновь не теряя бдительности, он начинает торопливо в нём шариться: какие-то свёртки, бумажки(возможно, это были какие-то документы), письма, та самая карта. Нащупал он там даже какие-то гвозди, однако взять ничего не взял, лишь мысленно сделал заметку у себя в голове.       — Надо будет выждать момент... — вполголоса говорит Линч, закрывая ящик и тут же осекаясь. Вновь он бубнит. Эта привычка уже начинает казаться ему в нынешних условиях проблемой...       — Да уж, надо стараться меньше болтать с самим с собой, камеры у меня всё равно нет, — вновь говорит он, тут же давая себе воображаемый подзатыльник и всё-таки выдыхая, продолжает — я и так странно выгляжу, а тот мужик и так мне не доверяет.       В очередной раз оглядевшись, он пытается высмотреть что-нибудь ещё. Слегка утопая в собственных мыслях, он всё же подмечает на печи небольшой коробок спичек — определённо надо тоже как-нибудь незаметно его стащить, желательно перед самым уходом, чтобы этот мужик ничего не заметил.       — "Вспомнишь солнышко, вот и лучик", — думает про себя Линч, когда в дом входит выше упомянутый человек.       — Ты уже проснулся, — будто констатирует он, — значит, времени терять не будем, не хочу чтобы или тебя, или меня кто-либо видел. Тебя особливо. А то, ха-ха, секир-башка.       Линч вновь нахмуривается, а чего такого в том, что их увидят? Ну, то есть, понятно, что это будет иметь определённо неположительные последствия, однако проблема причины ему всё ещё была не ясна. Но не успел журналист ни о чём поразмыслить, как в руки ему сунули мягкую и толстую куртейку. Он поднимает свой взгляд. Мужик, отошедший за печь, копошиться там и чем-то шелестит. Оказалось, за печкой располагаются полки с одеждой, которые Линч не заметил изначально, вероятнее всего, из-за того, что с ракурса койки их было и невозможно заметить.       Наверное, это было удобно: вещи всегда тёплые в зимнее время. Спустя время он так же достает оттуда какую-то шапку, что тоже оказывается в руках журналиста, и сапоги. Они были потрёпаны, но всё ещё сносны, да и во всяком случае это было намного лучше носков.       Примеряя одежду, он понимает, что по длине она ему почти как раз, лишь немного большевата. Критичным это всё же не было.       — "Однако ж, в этих тонких штанах будет всё равно холодно", — думает Линч, натягивая на себя такую же потрёпанную шапку-ушанку, на которой символически была нашита красная звезда. Линч вновь про себя хмыкнул. Уже теперь оглядывая себя в зеркале, всего "при параде", он подмечает, что вещи были достаточно сильно поношены. Но жаловаться он не смеет — дарённому коню в зубы не смотрят, он рад и такой вещице.       — Ну, прихорошился? — грубо говорит мужик, наблюдая за Егором и видно уже утомившись. — Пошли уже, чего как баба-то.       — Хлюпик, — язвительно добавляет человек и удаляется в проход, показательно раздражённо хлопая дверью.       Линч лишь недовольно проводит его взглядом. Тоже мне, подумаешь, сама мужественность. Его задело сравнение, хотя до этого Линч и не думал, точнее, не хотел думать, что называться "бабой" может быть постыдно. В его светлом и правильном мире никто и никогда бы не подумал принижать кого-то, особенно таким стереотипным способом. Привык он жить в некотором коконе, в так называемой "зоне комфорта", состоящей из людей толерантных, принимающих и не позволяющих себе такие вольности в высказываниях.       Сталкиваться с таким лицом к лицу было не то что неприятно, просто отвратительно. И ощущалось это как никогда остро. Резко накатившее чувство неприязни к этому человеку захватывает Линча, из-за чего он невольно скривил лицо.       Линч тяжело выдохнул. Необходимо выпустить пар и не поддаваться эмоциям, в самом деле, почему его это вообще задело? Это не его время, не его близкий человек, так почему его это вообще волнует? Хлюпик, как же, баба, знал бы этот мужик... В прочем, нужно прекращать.       Думается Линчу, что этот человек неплохой, определённо нет. Просто, может быть, тоже на нервах(хотя на нервах тут нужно быть, скорее, Линчу нежели ему). И тем не менее он его спас, ещё и с одеждой помог, поэтому Егор сбрасывает с себя остатки неприятных помыслов. Не взглядывая на зеркало, журналист пошёл к выходу. И когда же Егор было хотел выходить, резко остановился, будто что-то вспоминая. Чуть помедлив, он зацепился взглядом за ту самую тумбу с радио. Самое время.

***

      — По окраине до дуба, направо в чащу до реки, против её течения к мосту, — шепчет себе который раз под нос Линч, осторожно перешагивая через сугробы. Наверняка он уже запомнил, да и маршрут уже выстроил воображаемый, однако повторенье — мать учения. Да и спокойнее проверять себя.       Он идёт всего, по ощущениям, минут 20, и только-только дошёл до предполагаемого конца деревни, которая оказалась достаточно большой. Со стороны ему теперь лучше это видно. Да и не была она похожа на захолустье с перекошенными домами и хлипкими заборчиками. Даже, скорее, напоминала живущее и развивающееся селение. Может быть, оно основывалось на сельском хозяйстве, там, колхоз какой-нибудь.       Идёт не так долго и много по сравнению с тем, сколько ему ещё придётся пройти, однако ослабленный организм даёт о себе знать, из-за чего журналист уже чувствует усталость, разливающуюся по телу. Благо мышцы всё же отдохнули и уже не ныли, чего нельзя сказать с таким же успехом о голове, что, кажется, раскалывается и периодически кружится. Однако Линч терпел, понимая, что скорее всего заработал сотрясение, а с этим уже ничего не поделать. Да и благо сейчас его не тошнит.       Шагая дальше, он понимает, что ему просто хочется закрыть глаза, упасть и проснуться у себя дома, в мягкой и тёплой постели. Но, к несчастью, ему нужно прошагать по сугробам добрые несколько километров и очень желательно управиться до ночи. А ещё стоило присмотреть каких-нибудь веток по дороге, хвороста, чтобы легче было разжечь костёр на ночь... Замёрзнуть в его-то тонких трико не хотелось.       Сейчас же солнце ещё не показалось из-за горизонта, оно лишь только окрашивало небосвод в разные цвета. Уже не в синие, а в самые что ни на есть разнообразные: жёлтые, розовые, оранжевые, белые и голубые. Это приносит некоторое облегчение журналисту, судя по всему, сейчас где-то восемь утра.       Вновь почувствовав резкое головокружение, Линч опирается на какой-то холодный камень своей голой ладонью. В тот же момент он желает отдёрнуть её, но через силу себя останавливает. Когда ему становиться легче, он оглядывается: кажется, он уже вышел за пределы этой деревни. Решив ещё немного постоять, чтобы перевести дух, он оглядывается в округе: старается как можно детальнее запомнить место. Однако ничего примечательного или того, что могло как-нибудь помочь ему, даже какого-нибудь опознавательного знака он не нашёл...       Чёрт, а ведь он даже не спросил название этой деревеньки у того мужика, да он в принципе ничего толком и не спросил... Надо же, в голову ударило, только сейчас он понял, что нужно было вытянуть как можно больше информации. Хотя ладно, кого он обманывает, понять называние деревни и не станет проблемой в будущем.       Последний раз обоводя взглядом поселение, он топает дальше. Местность он относительно запомнил, ну, мало ли, пригодиться. По крайней мере он может и сказать, что родом отсюда. Уроженец, в случае если придётся врать...       Вновь с трудом прорываясь сквозь плотный снег, в котором Линч утопал половиной голени точно, он ощущал утренний морозец. Такой морозец обычно всегда бывает по утрам, из-за чего кажется, будто утром даже холоднее, чем ночью. Руки его горели после ледяного камня, и он с негодованием прятал их в тёплую куртку, и, к счастью, это даже очень хорошо помогало.       Спустя каких-то минут пять он их хорошо отогрел. Конечно, было до жути не удобно шагать вот так: пряча руки в карманах, но выбора особого и не было. Не хотелось бы их отморозить в первые же часы ходьбы. Временами немного помогало то, что он просто прятал руки, сжатые в кулаки, прямо в рукава.       Так и шёл он более трёх часов по сугробам. Утрений мороз прошёл, а солнце уже было высоко на небе и немного, но грело. От яркого же и рябящего снега болели глаза, поэтому Линч только и мечтал о том, чтобы скорее дойти до треклятого дуба и свернуть в чащу, где снег будет явно не так ослепителен.       На удивление, благодаря постоянному движению ему было даже не особо холодно. Потрёпанная куртка достаточно хорошо сохраняла тепло.       Наконец его взору предстал огромный и, судя по всему, старый дуб, весь покрытый снегом и инеем. Его могучие ветки раскидывались так широко и далёко, что, казалось, в его тени можно хоть беседку летом устраивать, укрываясь от зноя. Сейчас же зима, да и листьев, что закрывают солнечные лучи нет.       Линч остановился минуток на десять, а после двинулся прямиком в чащу. Собравшись с духом, он морально приготовился к тому, что с его переодическими головокружениями, тошнотой и чуть ли не обмораками путь сквозь деревья, кусты и ещё более высокие сугробы будет нелёгок.       Его горло вновь заболело, когда он брёл по чаще. Приступ кашля настиг его. Прокашлявшись, ему до жути захтелось чем-нибудь запить неприятное першение, только вот ни какой-либо бутыли, ни самой воды при нём нет. Он поднял взгляд куда-то вверх: последний раз он пил воду в доме у того мужчины, поэтому и неудивительно, что жажда уже начинает мучить. Да и голод, не за горами, ел он в последний раз дак вообще ещё тогда, когда был дома...       — Чёрт... Даже теперь непонятно, где взять еду и воду. А Джон наверняка голоден... — шепчет себе под нос Егор, опираясь на деревья и шагая вперёд. — Надеюсь, Джон будет в той деревеньке, или хотя бы неподалёку...       — Если же мне не удастся найти его до заката, — он делает паузу, пока навязчивые мысли подкидывают неприятные картины, — Нет... Я не до-о-...       Не успевает он договорить — опора исчезает под ногами. Дыхание на мгновение спёрло, и он чувствует, как скатывается куда-то вниз.       — Твою-то мать... — выругивается Линч. Рассудок помутняется, однако он довольно быстро приходит в себя, поднимаясь с каменного ледяного пола. Температура в этой пещерке ниже чем снаружи, а потому до дрожи костей неприятно тут находиться.       Говорил же этот мужик аккуратнее тут ходить. Вот Линч и самолично наткнулся на такую ямину, скорее даже, пещеру. Снова ушёл в мысли и перестал обращать внимание на окружение. Дал бы Бог ему голову на плечи...       Уже было Линч хотел подняться, ибо стоять тут было не лучшей идеей с его-то болезнью, да и не самой приятной затеей. Однако какое-то странное тусклое свечение привлекло его в одном из проходов.       Беспокойство вновь закралось в сознание журналиста, из-за чего живот скрутило. Он медленным шагом начинает двигаться к источнику света, проходя в глубь пещер. Что-то инородное и непонятное было в этом свечени, и поэтому Линч поддаётся беспокойному любопытству.       Шагая тихо, будто стараясь выполнить очивку из небезызвестной игры "Мышь крадётся", он ступает в глубь, пока свечение становиться лишь ярче, а пещера у́же.       Прислушиваясь ко всему, что могло его ожидать в глубине, он слышит какое-то шуршание. Из-за чего мурашки пробегают по его спине, а во рту скапливается слюна.       — "Какого чёрта..." — Он сглатывает вязкую слюну, что делает неприятно в горле. В тревожном ожидании он заворачивает за какой-то ещё один поворот в пещере — его сердце словно падает. Тут же возобновляя свой трепетный и тревожный стук. — Л-л-линч?...