Ищейка

      Интермедия 8. Меднева Мария Викторовна, 20 лет.       Студентка 3 курса ВГУЮ по специальности «Юриспруденция. Гражданско-правовой профиль». Бариста в кофейне-кондитерской.       7 - 8 октября 2023 года.       Короткие видео, быстро сменявшие друг друга, не давали воспаленному мозгу расслабиться и погрузиться в долгожданный отдых, однако Маша все равно продолжала упорно скроллить вечные эдиты и распаковки. Наверное, она пыталась найти что-то, способное скрасить вечер после утомительной смены в одиночку. Ноги вибрировали от усталости, ступни болели и опухали; Маша была уверена, что завтра нащупает на пятках не одну мозоль.       Голова тяжелела с каждой секундой; ей просто необходимо было подняться и смыть макияж, иначе она рисковала размазать и без того расплывшиеся стрелки по подушке. Она все еще лежала в не заправленной с утра кровати в уличной одежде. Переодеваться нет сил, о душе уже не может быть и речи. Маша едва накренила голову к левому плечу и, принюхавшись, сморщилась – сквозь синтетическую ткань водолазки пробивался отчетливый кислый запах пота.       По дороге домой она поужинала шаурмой прямо на улице – дома не хотелось марать посуду. Маша предвкушала, как на полном энтузиазме наконец сможет помыть полы и выполнить свои бытовые обязательства перед Вадимом. Однако визит Кирилла спутал ей все планы. Определенно, виновником ее неспособности к уборке был Лебедь.       Маша сторонилась его, но верила Стали. Горелая не могла припомнить ни одного случая, когда план, придуманный Анастасией, давал сбой. Даже ее бредовые бормотания в отходняках после эпилептических приступов периодически имели конкретное практическое применение. К тому же, в последнее время Сталь очень активно интересовалась ходом ее разбирательств относительно наследства. Ее поддержка и псевдо-сестринские советы не позволяли Горелой забыть о самоцели. Поводов не доверять Насте и Кириллу, ее верному (и почти единственному) другу, не было; теперь в комнате Маши, завернутые в несколько слоев алюминиевой фольги, грели ковровый пол три килограмма амфетамина.       Они попытались придумать, как все устроить, но в глазах Марии реальность начинала потихоньку расплываться. Она медленно моргала, пытаясь сфокусировать взгляд на белесом лице Лебедя, и тот, наконец, сжалился и пообещал зайти к ней завтра утром. Теперь же, выпроводив Кирилла за дверь, Маша только и могла, что созерцать очередной мотивирующий рилс, который, право слово, мотивировал только к деструкции.       Хлопнула входная дверь. Вадим заглянул в комнату Марии и, коротко поздоровавшись, ретировался в ванную. Его лицо болезненно блестело капельками пота в свете коридорного желтого светильника. Этот стеклянный светильник откровенно раздражал обоих жильцов, однако арендодатель – приземистая бабушка, прожившая в этой квартире не одно десятилетие – строго настрого запретила менять обстановку. Обои, мебель – все это еще можно было стерпеть, но не этот блядский светильник, превращающий чистый советский ремонт в визуальный триллер.       Усилием воли Маша поднялась с постели. На кухне она заварила чай с ромашкой, разлила его по кружкам и стала дожидаться Вадима, закурив сигарету – кажется только вторую за сегодня. Такими темпами работы она смогла бы бросить.       Вадим с мокрыми волосами и не уложенными усами был совершенной версией себя. Лицо его теперь поблескивало от новой сыворотки, купленной вскладчину.       - Чем у тебя пахнет? – спросил он, промакивая влажные пряди полотенцем.       - Мефом, - хмыкнула Мария, выпустив дым через нос. – Надо подкинуть родственникам. Терпеть не могу эту хату, заебало здесь жить.       Вадим коротко кивнул, расценив ее слова как шутку. Уселся на свободный табурет и пригубил ромашковый чай, тут же брякнув чашкой по столу и зашипев: «Горячо!». Маша заметила, как аккуратно подстриженные темные волоски его усов на мгновение погрузились в зеленоватую жидкость.       Они съехались через три месяца совместной работы и жили так уже около полутора года. Вадим тоже учился на очном и совмещал с посменной работой в кафе. Ему никто не помогал, поэтому он трудился на износ, беря подработки даже в выходные; в отличие от Марии, его родители были живы, однако это не помешало им дистанцироваться от взрослого сына. А еще Вадим учился платно и одновременно с этим был годен к службе. Осознание безвыходности ситуации ее сожителя порой угнетало Горелую.       - Показалось, значит, - парень снова принюхался. – Как жженая марихуана. Новые духи купила? Прикольные.       - Вад. Не шучу, - Мария сжала зубы и опустила глаза. Сейчас план Стали уже не казался ей таким уж разумным. – Правда меф. Может, там примесь.       - Тебе для чего? – с подозрением переспросил он. – И сколько? Попахивает прилично, будто там не одна доза.       - Да, - рвано выдохнула девушка. – Не одна.       - Сколько?       - Три блока.       - Пиздец. Предупредила бы, чтоб я свалил и не мешал. Переночевал бы на вокзале, не в новинку, - Вадим жестом попросил прикурить. – Это у вас какая-то извращенная юридическая практика?       Горелая протянула ладонь к лицу парня, тот небрежно обхватил губами фильтр сигареты, зажатой меж пальцев, и затянулся, прикрыв глаза.       Вадим знал о трагедии семьи Марии. Не о том, что ее родители были растерзаны и переварены в кровавом месиве многоавтомобильной аварии. Не о том, что никто из родственников не согласился приютить маленькую Машу, страдающую от синдрома выжившего. Не о том, что Машу, то есть Горелую, снедаемую болью в только что затянувшихся ожогах, едва успел принять Дом в свою экосистему, как ее снова выплюнули под давлением муниципальной машины. Лишь о том, что во время ее пребывания в интернатах дяди по маминой линии отсудили недвижимость ее родителей. Их семейное гнездышко, цитадель любви и взаимопонимания, куда Мария грезила вернуться по достижении совершеннолетия.       Она пыталась сражаться за единственное наследие, но после стольких лет это было почти безуспешно. Маша нанимала юристов, растрачивая кровью заработанный деньги, но после нескольких заседаний они отваливались; кто-то, искренне желая помочь, передавал дело коллегам, а кто-то без объяснений разрывал контракт. Даже Ольга Степановна, юристка Стали, попыталась вовлечься, помочь связями или аналогичными случаями, однако после ее неудачи вывод напрашивался только один – честно и законно это дело не выиграть. Горелая отчаялась спустя год, однако продолжала действовать скорее по привычке. Или из нежелания разочаровать мертвого отца.       - Подкинуть, говоришь? – опомнился Вадим. Его чай остыл, пока он в сухомятку лузгал Ромашки и грыз маковые сушки. – Сколько платишь?       Сигарета, почти истлевшая за пару минут, застыла около приоткрытого рта. Мария непонимающе уставилась на Вадима.       - Ну-у, - она решила подыграть его явно шутливому вопросу, - заменю тебя завтра в кафе. Девятый день без выходных – это не предел моих возможностей.       - Пожить-то хоть пустишь? Когда дом вернешь?       - О чем разговор, Вад…       - Тогда с тебя еще сотка и считай, что дело сделано. Давай сюда твои килограммы и говори адрес.       Следующие двадцать часов прошли в едином болезненном чувстве тревожного ожидания. Вадим, не церемонясь, забрал амфетаминовые блоки себе, едва подсохли волосы, спустился к велосипеду, пришвартованному под лестницей на первом этаже подъезда, и скрылся в неизвестном направлении. Мария рассудила – вряд ли он так собирался добираться до ее прежнего дома, слишком далеко.       Эта мысль отозвалась чуждой вибрацией на подкорке мозга. Нереальность происходящего отчасти веселила девушку. Уставившись в темный горизонт, провожая взглядом Вадима, чей след уже давно потерялся, Горелая снова щелкнула зажигалкой и прикурила. Из груди рвался нервный смех. Что она наделала?       Мария проворочалась всю ночь. Листала тикток до трех часов, несколько раз выходила курить, выпила шесть кружек чая и одну – под утро – растворимого капучино из серебристого саше. Дорогу на работу она не запомнила, как и начало смены; начальство забыло предупредить о замене, поэтому ее появление в служебке стало неожиданным.       Принять поставку свежей выпечки. Подписать акт приемки. Расставить замороженные десерты в холодильнике, чтобы успели разморозиться к обеду. Инвентарная карточка. У Маши двоилось в глазах; внутри каждая клеточка сжималась, предчувствуя нечто. Вадим не отвечал на сообщения, а звонить ему она побоялась. Ситуацию не спас даже мягкий кофе, стало только хуже. К обеду Горелую стошнило уже два раза. Пытаясь оправдать свое состояние перед коллегой на смене, она натянуто смеялась, что Бог отвел ее сегодня от макияжа губ.       На перерыве она померила температуру и давление. Соврала, что все в порядке. В правом виске начала пульсировать мигрень; лоточек с обедом, принесенный из дома, так и остался нетронутым. Горелая отлучалась в туалет каждые полчаса, умывала позеленевшее лицо и судорожно проверяла все чаты с юридическими прецедентами. До сих пор ни одного сообщения от Вадима.       После четырех вечера текучка закончилась, и сменщицы смогли немного выдохнуть. Уняв колотящееся сердце, Маша смогла съесть кусочек карамельного чизкейка с грушей. Густая пелена ожидания рассеялась; она впервые за сегодня увидела свое отражение в зеркале. «Если бы я впихнула эти два килограмма себе в нос, результат был бы, впрочем, точно такой же», - мысленно запричитала она, скептично рассматривая потемневшие шрамы от ожогов, особенно выделявшиеся теперь на бледной коже, раскрасневшиеся белки глаз и воспалившиеся комедоны на лбу.       Примитивные рабочие задачи потихоньку оттеснили навязчивую тревогу за Вадима на задний план. За окном темное небо хныкало пресным проливным дождем; в кофейне осталось всего пара человек, уткнувшихся в экраны телефонов. Миловидная девушка с каре сочила апельсиновый фреш через трубочку. Судя по скворчащим звукам, в стакане остались только лед и мякоть.       У окна расположилась парочка подростков. Они смотрели фильм в наушниках и тихо перешептывались, украдкой касаясь плеч и рук друг друга. Их чашки уже давно были пусты, однако Мария (ее сменщица отпросилась с работы на час пораньше) разжалобилась розовой влюбленностью и не мешала их невинному свиданию. У прилавка высокий мужчина уже несколько минут разглядывал десерты на витрине, расспрашивая Горелую про их состав.       - И еще, пожалуйста, латте на миндальном молоке, - попросил он, щелкая застежкой кожаного бумажника. – Есть банановый сироп?       Мария едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Неужели он так хотел заработать себе диабет?       - Добавьте побольше, я доплачу, - кивнул мужчина. – О, и у меня есть карта сотрудника. Сделаете скидку?       - Конечно, - улыбнулась Маша. – Приятно познакомиться! В какой кофейне вы работаете?       На самом деле, Горелой вовсе не нужно было это знать. Вся информация о сотруднике содержалась на его пропуске, так что, теоретически, пробивая скидку, она обязана была сама указать это в чеке. Однако мужчина перед ней, облаченный в строгое серое пальто с английским воротом, с россыпью морщинок на лбу и вокруг глаз, отставивший черную пластиковую трость к прилавку и теперь бедром неловко облокачивающийся на него, не создавал впечатление бариста или официанта. Может быть, он менеджер или владелец точки? Так или иначе, он был приятным клиентом, и Маша была не прочь немного поболтать с ним.       - Здесь, - мужчина достал знакомую красную карточку из кошелька и положил на прилавок. – Раньше работал, сейчас, наверное, придется переводиться на удаленку.       - В смысле? – Маша не поняла ни слова.       Посетитель достал телефон и приготовился оплачивать напиток, вместе с этим открыв список контактов и набрав незнакомый номер.       Горелая вчиталась в данные пропуска сотрудника и почувствовала привкус переваренного грушевого чизкейка, доносящийся откуда-то из пищевода. С небольшой, наскоро заламинированной фотографии, подписанной фамилией Хвалько, в нее вцепились знакомые мокрые вьющиеся волосы и уложенные гелем усы.       Мужчина сверлил ее взглядом холодных льдистых радужек. Он протянул Марии телефон – на нем уже шел отсчет времени звонка.       - Алло, - прошептала она в трубку. Легкое непонимание еще не успело смениться на испуг, поэтому голос ее не дрожал. Однако, услышав приглушенный голос по ту сторону телефонного канала, Маша ощутила, как замедляется ее сердечное биение.       - Это Вадим. Я в полиции. Сможешь приехать?       На фоне послышался смешок. «Повидаться? Ты еще долго отсюда не выйдешь», - пробасил некто, разумея, что Мария не сможет услышать его ехидный комментарий.       - Д-да… Да, я приеду, - коротко ответила она, пристыженно зажмурив глаза, вернула телефон владельцу. Коротко выдохнув, подняла голову и вновь натянула приветливую маску на посеревшее от накатывающего страха лицо. – С Вас восемьсот рублей. Оплачивайте, пожалуйста.       Мужчина сбросил звонок и приложил телефон к терминалу. Запищал чековый принтер, подтверждая успешную операцию.       - Маша, - наконец заговорил он, - присядешь со мной?       Подхватив тарелку с меренговым рулетом, он, прихрамывая на правую ногу, удалился за столик, ближайший к прилавку. Горелая пристально наблюдала, как он вытряхнул из пальто свои аномально длинные руки и отошел в уборную. Не потрудился закрыть дверь – сквозь небольшой зазор в проеме она смогла рассмотреть, как он с особым усердием намыливает ладони и запястья. Она усилием воли заставила себя начать готовить эспрессо; едва нормализовавшаяся, реальность вновь пошла фантасмагоричной рябью.       По возвращении мужчины латте было уже готово. Маша поставила его рядом с десертной тарелкой, подала приборы и опустилась на соседний стул. Мужчина, закатав рукава шерстяного пиджака, сразу же расковырял рулет вилкой.       - Меня зовут Одинцов Евгений Евгеньевич, из уголовного розыска, - он поднес небольшой кусочек рулета ко рту. – Наша встреча неслучайна. Я хотел бы кое-что прояснить наедине, без дознавателей. Согласись, комфортная обстановка будет способствовать успеху любой сделки.       Горелая едва заметно кивнула. Она смотрела на мужчину прямо; чувствовала, что, стоит ей опустить глаза, полицейский моментально распознает ее фальшь. Евгения ничуть не смущал ее немигающий взгляд. Он отпил кофе и удовлетворенно покачал головой.       - Жаль, что я не заходил сюда раньше. Ты мастер своего дела, Машенька.       «Напиток, в половину состоящий из сахара, тяжело испортить», - в мыслях хохотнула Горелая.       - Вижу, сегодняшний день дался тебе тяжело, - продолжил Евгений. – Буду краток. Твой сожитель и коллега, Хвалько Вадим Михайлович, сегодня ночью поступил с поличным. Он обвиняется в хранении наркотических веществ и нарушении неприкосновенности жилища. Ты знала, что он подвержен зависимости?       - Нет, - соврала Мария. – Я думала, он чист уже год.       - Верю! В таком случае, ты ничего не знаешь о грузе, который был найден при нем?       - Грузе?       - Да. Два килограмма четыреста шестьдесят грамм амфетаминовой смеси.       - Нет, я… - Маша почувствовала, как глаза защипали от навернувшейся соли, - я даже не подозревала…       - Машенька, - прервал ее Евгений, втянув очередной кусочек рулета в рот, - пожалуйста, не нужно этого. На фольге, в которую были завернуты пакеты, очень отчетливо видны отпечатки пальцев четырех человек. Я склонен предполагать, что одни из них твои. Не отрицай! Если ты настаиваешь на невиновности, мы поедем в участок и проверим, и в случае моей правоты я не смогу ручаться за твою дальнейшую свободу. Личность Вадима Хвалько, причастного к перевозке, уже установлена.       - Вы… можете подождать, пока я закрою кафе? – Маша нервно выворачивала пальцы под столом. – Я не буду оказывать сопротивления, но осталось всего полчаса до конца дня.       - Вообще-то я не собирался арестовывать тебя. Это вне моих компетенций. Так или иначе, дело, по которому я здесь, косвенно связано с преступлением Вадима Хвалько. Это ведь ты надоумила его подбросить наркотики в дом твоих родственников? Я ознакомился с твоей историей по земельному участку. Тяжелая судьба. Эти трехгодовые разборки и судебные издержки уже порядком помотали тебе и твоим дядям нервы, правда?       Маша молчала. Она и рада была бы согласиться, подписаться под каждым словом полицейского, однако в голове пульсировала единственная здравая мысль – молчать, не признаваться ни в чем, действовать только с адвокатом. Откуда бы ему взяться даже в перспективе – вопрос вторичный.       - Я уже несколько дней преследую след этого груза. Знаю, откуда он и чей на самом деле, - Евгений облокотился руками на стол. Лицо его едва заметно болезненно дрогнуло в движении. – Однако знакомы ли тебе все бюрократические этапы расследования? Думаю, ты уже успела пройти через этот ад в гражданско-правовом процессе. К сожалению, моих подозрений недостаточно для вменения вины. Нужны основания. Например, расписка от свидетеля. Что скажешь?       - Я плохо понимаю, Евгений Евгеньевич, - призналась Горелая. Мигрень вновь захватила ее затылок. Ее клонило в сон; силой Маша удерживала веки открытыми. Вероятно, прямо сейчас она боролась с паническим обмороком.       - Да, конечно. Скажу прямо. Ты дашь показания под запись против Серебрякова Кирилла и Драбовской Майи Тимофеевны о том, что они состоят в сговоре с целью сбыта наркотических веществ, а также против Овсянниковой Ирины Родионовны - о контрабанде драгоценных камней. Если исполнишь мою просьбу, уголовное дело против Хвалько Вадима Михайловича и тебя как перспективного сообщника будет прекращено и вскоре аннулировано. К тому же, у меня есть пара пригодных связей в отделе по спорам о наследстве. Ты же хочешь получить свой дом по закону? В таком случае, надеюсь, ты примешь мое предложение.       Горелой потребовалось некоторое время, чтобы соотнести чуждые имена со знакомыми образами Лебедя, Чаровницы и Жемчуг. Обвинения, произнесенные полицейским, не были шоком для Марии; она отдаленно знала, чем занимались домовцы после выпуска. В мгновении она ощутила себя в теле веснушчатой Стали, рассказывающей о преступлениях Чайки долговязому и почти безликому служителю закона. Тот полицейский, захаживавший в Дом на регулярный основе, был моложе, но, кажется, тоже клевал собеседников острым носом и незаметно заговаривал им зубы.       - Евгений Евгеньевич, Вы были в Доме?       - О, да, - мужчина охотно подтвердил догадку Маши. – Я посещал интернат довольно часто. Кажется, как любому сотруднику и обучающемуся, мне даже дали кличку.       - Вы ее переросли. Теперь Ищейки в Вас намного меньше. Вы словно Палач.       - Отнюдь, - он растянул губы в пластиковой, неправдоподобно доброжелательной улыбке. – Я не линчую и не подчиняюсь правосудию. А наш маленький договор лишь подтверждает мой поиск бескровного решения. До Палача я еще не дослужился.       Они пожали руки. Мария согласилась, не раздумывая. Любое сочувствие к бывшим товарищам, еще теплившееся в обожженной груди, было насильно выскоблено ее твердой рукой. Она видела недостижимую цель и рвалась к ней изо всех сил. Пускай разменными монетами станут безвинные; хотя, откровенно говоря, они такими не являлись. Вадим же, действительно непричастный, будет защищен от лживого и незаслуженного приговора.       - Рад, что ты приняла верное решение, - полицейский мягко разорвал рукопожатие. – Заканчивай свои задачи, я подожду здесь. Отвезу тебя в участок, там поговоришь с моей коллегой. Не забудь, о чем был наш договор! Мы можем повторить по пути, если потребуется, - длинными паучьими пальцами он вновь подхватил вилку и ткнул ею в мягкий корж рулета. Едва Горелая поднялась со своего места, намереваясь начать вечернюю уборку перед закрытием, Евгений вновь окликнул ее: - И, Машенька, будь добра, сделай большой моккачино. Раз уж теперь у нас с Майей есть новый повод для встречи, я намерен угостить ее, как и обещал.