"По ту сторону объектива"

Утро Эндрю началось… странно. Он не мог дождаться, когда снова окажется за камерой. Всё внутри чесалось от нетерпения — будто тело уже знало: сегодня будет что-то. Что-то острое, заряженное, непростое. Он скурил подряд три сигареты, выкуривая одну за другой, не дожидаясь, пока догорит предыдущая. Губы пересохли, но он не остановился. Потом — две кружки горячего шоколада. Потом ещё одна. Руки дрожали, но не от кофеина. Он старался отвлечься на обычные дела: проверить оборудование, протереть объектив, поправить свет. Всё — привычно, автоматично. Но мысли всё равно возвращались. К нему. К этому дерзкому взгляду, к напряжению в теле, когда Нил стонал в камеру так, будто знал, как действует на него. К последнему вопросу, швырнутому почти шёпотом: “Чуть более интересно?” И да. Было. Было, чёрт возьми, интересно до дрожи. Сегодня должна была быть ещё одна сцена. С другим партнёром. И Эндрю стоял, сжимая чашку в руках, глядя в монитор… и ждал. Ждал его. Дверь хлопнула, и воздух будто стал тяжелее. Нил Джостен появился на площадке так, будто всё вокруг принадлежало ему. Уверенный шаг, взгляд с ленцой, майка в обтяжку, которую он стянул уже в первые секунды, как будто жарко. Хотя в комнате едва ли было выше двадцати. Он не спешил — прогуливался по площадке, будто моделировал сцену в голове. Или, скорее, играл — не с партнёром, не с режиссёром, а с Эндрю, который стоял за камерой, стараясь не выдать себя. “Спокойно, просто работа.” Но камера уже скользила за каждым его движением, выхватывая мельчайшие детали: каплю воды, скатившуюся по шее, ритм дыхания, чуть приоткрытые губы. Нил остановился, поймал взгляд Эндрю — быстро, точно, и... задержал. Улыбка скользнула по его лицу. Ленивая. Преднамеренная. — Надеюсь, выспался, оператор? — спросил он, наклоняясь к столику за бутылкой воды. Спина натянулась, мышцы под кожей двигались так, будто специально. — Сегодня будет жарче, чем вчера. Эндрю не ответил. Просто смотрел через объектив, молча наводя резкость. — Молчание — знак согласия? — добавил Нил, откинув голову назад и сделав несколько глотков, специально медленно. Он знал, что делает. Каждый его жест — провокация. Каждое движение — вызов. И Эндрю это чувствовал всем телом. От кончиков пальцев до живота, который сжимался, стоило Нилу чуть сильнее облизнуть губу. “Он специально.” “Он играет.” И всё, что хотел Эндрю в этот момент — выключить чёртову камеру и прижать его к стене, чтобы посмотреть, как Нил будет улыбаться тогда. Но он просто кивнул режиссёру: — Камера готова. Можем начинать. Съёмка началась в полдень. Эндрю был на месте заранее — как всегда. Поставил свет, проверил ракурсы, подкорректировал фон. Всё автоматически, привычно. Но внутри что-то было не так. Он ждал. Ждал начало. Партнёр по сцене — высокий, с крепким торсом и уверенным взглядом — сел на край кровати. Нил подошёл ближе, легко, будто вплывая в сцену. Он скинул штаны, остался в одних боксерах, не отрывая взгляда от камеры. Не от камеры. От Эндрю. Как только запись пошла, всё началось. Плавно, с прикосновений, с лёгких поцелуев. Всё по сценарию. Но Эндрю знал, где настоящая игра. Она была между кадрами, в паузах, во взглядах. Каждое движение Нила было чуть острее, чем надо. Его стоны звучали так, будто были адресованы не партнёру, а объективу. Его тело двигалось, чтобы камера ловила идеальный ракурс, но это не для зрителей. Это — для того, кто за камерой. И Эндрю это знал. Он стоял, вцепившись в ручку штатива, пока жар в животе поднимался выше. Он не сводил с Нила глаз, а тот будто чувствовал каждый его взгляд. В какой-то момент Нил повернул голову. Прямо в камеру. Медленно облизнул губу. И улыбнулся. Не игриво. Вызов. Эндрю перехватило дыхание. Он выдохнул резко, сбив кадр, и тут же выровнял фокус, чтобы никто не заметил. Но Нил уже видел. Сцена закончилась. Партнёр встал и ушёл за полотенцем. А Нил остался на кровати, тяжело дыша, вспотевший, раскрасневшийся, но всё ещё — в роли. Он повернул голову, взгляд нашёл Эндрю, и тихо бросил: — Ну что, Миньярд? Уже чуть более интересно? Эндрю ничего не сказал. Он выключил камеру, развернулся и ушёл, прежде чем его могли выдать глаза.