На МАКСиМАЛКах

Субботнее утро в хрущёвке напоминало застывшую картинку. Пять часов, за окном — темень, молочно-серый туман, и тишина, такая густая, что слышно, как поскрипывает старый паркет под ногами. Макс передвигался по квартире на цыпочках, словно диверсант. Он уже десять раз проверил рюкзак: два сложенных фартука (один запасной, на всякий случай), форма, сменная футболка, тетрадка и ручка. Нож он, конечно, брать не стал — его единственный шефский нож из «Магнита» на фоне тех, что должны иметься на кухне у Малкина, выглядел бы водяным пистолетом против «ТТ» в реальной перестрелке. Стыдно. В ванной он умылся ледяной водой, чтобы окончательно прогнать сон. Из зеркала смотрел бледный, сосредоточенный парень с тёмными кругами под глазами — он почти не спал, прокручивая в голове все ужасы, которые могли его ждать. Макс поймал себя на том, что нервно сжимает и разжимает кулаки. «Успокойся, — приказал он себе мысленно. — Ты же не на эшафот идешь. Хотя…» На кухне он постарался бесшумно налить себе воды, но стакан предательски звякнул о край раковины. — Максим? — из комнаты донёсся сонный голос Ирины. — Ты куда так рано? Сегодня же выходной… — Да я… на практику, мам, — через силу выдавил Макс, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В ресторан. Из комнаты вышла Ирина, заспанная, в бежевом плюшевом халате. Она посмотрела на сына — на чистую, хоть и простую, тёмную футболку, на новые джинсы, которые он надевал только «по особым случаям». — В субботу? С утра? В какой ресторан? — её взгляд стал внимательным, матерински-пронзительным. Макс глубоко вздохнул. Он не сказал Ирине, что его пробно берут на стажировку, наверное больше потому, что побоялся сглазить или что-то такое. Но сейчас лгать не имело смысла. — В «Басту». К Малкину. Ирина медленно кивнула. Она краем уха слышала это имя, потому что всегда интересовалась жизнью сына и старалась быть в курсе его дел. — Ну… смотри там… — она подошла и поправила воротник его футболки. Её руки были тёплыми и мягкими. — Держись, сынок. Не бойся. Ты справишься. Ты у меня умница. — Мама неосознанно гладила сына по плечам, тем самым энергетически передавая ему флюиды спокойствия и уверенности. Эти простые слова подействовали сильнее любой мотивационной речи. Макс кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и обнял её. Через пять минут он уже выходил из подъезда. Холодный и свежий воздух пах мокрым асфальтом и осенью. На душе было странно: комок нервного напряжения в желудке, но вместе с ним — чёткая, ясная решимость. Макс сел в редкий в такую рань автобус и уставился на пустынные улицы, сжимая в руках рюкзак, словно щит или оберег. Он не знал, что его ждёт. Унижения, крики, горы грязной посуды, тычки или его и вовсе выгонят уже к обеду. Но он точно знал, обратной дороги нет. Он шёл на свою первую войну. И он был готов сражаться.

***

Подойдя к глухой чёрной двери с табличкой «Только для персонала», Макс увидел его. Олег Малкин стоял, прислонившись к стене, закутанный в тёмную куртку поверх засаленной футболки и старых спортивок. Из его огромной кружки поднимался пар, щекоча ноздри качественной арабикой, в другой руке тлела сигарета. Ранний ветерок лохматил небрежно зачёсанные волосы, а двухдневная щетина делала лицо более брутальным. Застывшим взглядом он смотрел куда-то в сторону пустой улицы. Стараясь не дышать, Макс подошёл ближе. — Здравствуйте, Олег Витальевич, — произнёс он тихо, но четко. Малкин медленно, словно тяжёлый механизм, повернул к нему голову. Его светло-серые глаза, мутные от недосыпа, изучающе скользнули по Максу. — Блять, — хрипло произнёс он, отпивая кофе. — Ты кто такой, и чего припёрся в мой ресторан со сранья? Макс почувствовал, как подкашиваются ноги. — Я… Максим. Савушкин. Вчера вы сказали… в шесть. На посуду. Ну… Стажёр… Малкин прищурился, выдохнув струйку дыма в сторону от Макса. — Аааа, — протянул он с видом человека, которому только что напомнили о неприятной обязанности. — Это ты, тот самый, у которого «дух перехватывает». Ну что ж, поздравляю. Ты официально самый долбанутый ублюдок на районе. Нормальные люди в шесть утра в субботу спят, а не приползают на каторгу. Он оттолкнулся от стены и резко потушил о стену окурок. — Ладно, стоишь тут, как часовой у мавзолея. Заходи, раз припёрся, — он грузно толкнул дверь плечом. — Только смотри… — он обернулся, и в его глазах мелькнула привычная насмешка. — Если смоешь хоть одну тарелку так, что я в ней смогу разглядеть своё красивое лицо — уволю нахуй. Мне блеска не надо. Мне надо чисто. Он исчез в тёмном проёме, оставив Макса на пороге с одним чётким пониманием: ад начался. И его главный демон оказался именно таким, каким и должен был быть — невыносимым, ироничным и насквозь своим. Макс последовал за шефом, стараясь не отставать, но и не приближаясь сильно близко. — Есть, во что переодеться, поэт? — обернулся Малкин, и Макс указал на свой рюкзак. — Следующая дверь, любой свободный шкафчик, — бросил он, поднимаясь по лестнице в конце коридора. Савушкин зашёл туда, куда указал шеф, нащупал выключатель и включил свет. Это было небольшое помещение с металлическими шкафчиками вдоль стен и банкетками в середине комнаты, как в раздевалке бассейна, где он тренил в юности. Макс заметил в углу ещё одну дверь, а на ней металлическую табличку с рисунком душевой лейки. Есть душевая, это хорошо, потому что ехать через весь город и фонить жареным луком — такое себе. Макс приметил открытый свободный шкафчик в самом углу и начал раздеваться. Куртка, толстовка, джинсы… В одних трусах Макс достал из рюкзака тёмно-серый, похожий на хирургический, костюм и чёрный фартук, вытащил и кинул на пол белые кроксы. Он расправил одежду, встал и начал одеваться, когда открылась дверь и вошёл Олег. Малкин слегка затормозил на входе, медленно сканируя Савушкина с головы до ног, отвёл взгляд и прошёл к одному из шкафчиков. Макс молча быстро натянул штаны, рубашку и сунул ноги в кроксы. Закинул свою одежду и рюкзак в шкафчик и попытался его закрыть, но не обнаружил ни ключа, ни примитивного кодового замка. — Они не закрываются. У нас тут полное доверие и крыс нет. Так что не ссы, малыш, никто не спиздит твоих резиновых уточек. А спиздят, уйдут с переломанными руками. Макс обернулся и увидел Малкина, стоящего спиной к нему в одних трусах. Спину, плечи и бёдра полностью покрывали татуировки, доходя почти до колен. У Макса тоже были татушки. Во время армейской службы он познакомился с одним парнишкой, тот был родом из какого-то глухого аула в горах Осетии, но имел невероятный талант. Максим давно хотел себе тату, только для него это было неподъёмно дорого. А тут так вышло, что Савушкин здорово помог Фариду, так звали того художника, и в благодарность тот набил на плечах и предплечьях Макса искусные щитки-маники на манер римских гладиаторов. Отчасти поэтому пацаны на районе звали его Максимусом. Имя идеально подходило к высокому, рельефному, идеальному телу. Но маники не шли ни в какое сравнение с увиденным на теле Малкина. Скандинавские руны, цветы и лианы, обвивающие тело, проволока, разные животные и птицы, тексты на латыни… У Макса аж рот приоткрылся от такой красоты. Малкин неспеша одевался в чистую выглаженную форму шефа и, не глядя в его сторону, фыркнул. — Что, Максимус, влюбился? — голос Малкина прозвучал приглушённо, пока он натягивал рубашку. — Иди уже на кухню, любоваться будешь в другом месте. Макс резко покраснел и рванул к выходу, чувствуя себя идиотом. За спиной он услышал хриплый смешок. Кухня с утра блестела идеальной чистотой. Ни пылинки, ни жиринки, грязной посуды тем более не было. Макс растерянно глазел по сторонам, судорожно соображая, чем заняться, чтобы не стоять столбом посреди сверкающей кухни. Малкин зашёл минуту спустя, держа в руках большую кружку кофе. — Ел? — Нет. Н-нет спасибо. Я прост… — Держи кофе. Не знаю, как ты любишь, да и не ебёт меня это. — Малкин ткнул кружку в руки Савушкина. — Яичница? — всё тем же недовольным тоном спросил Малкин. — Да я… нет, спа… — Заткнись, салага. Мне на кухне нужен крепкий организм, а не вафля в молоке. Обед только в двенадцать, может быть, так что бери, что дают. — Малкин бросил на раскалённую сковороду пару колец лука, чуть бекона и разбил два яйца. Засыпал всё тёртым сыром и зеленью. Очень профессионально скинул на тарелку, и вот у Макса в руках оказалась яичница от самого Малкина. На остатках жира от бекона Олег обжарил с двух сторон пару ломтиков хлеба, намазал их каким-то соусом из пластиковой формы из холодильника, голыми руками взял их с горячей сковородки и добавил в тарелку Макса сбоку от яичницы. Отрезал несколько тонких ломтиков помидора и плюхнул сверху на тосты с соусом. — Доброе утро, блять, гладиатор! — громко выдал Малкин, покидая кухню, и Макс понял, что шеф успел рассмотреть его тату. Он тут же поставил тарелку на разделочную панель, взял вилку и врубился в свой ахуительный завтрак. Он не понимал, что с ним происходит, но знал наверняка, что сейчас нужно набраться сил и калорий, чтобы дожить хотя бы до обеда. Макс сметал горячую глазунью, прихлёбывая ахуительный обжигающий кофе и мечтая выжить. Хотя бы до вечера. Через десять минут в кухню ввалились трое. Бодрые, резкие, готовые к войне. Двое поваров — тот самый су-шеф и парень помоложе — принялись раскладывать на столе свежую зелень. Вошедший за ними Малкин, уже в безупречном кителе, одним взглядом окинул пространство. — Ваня! — крикнул он су-шефу. — Это наш новый поэт. Объясни ему, где у нас тут рай для кретинов. Ваня, угрюмый мужчина с шрамом на брови, ткнул пальцем в сторону огромной мойки, пока ещё не заваленной грязной посудой. — Рай там. Мой. Чтобы блестело. Но не слишком, а то шеф расстроится, — бросил он, и молодой повар рядом фыркнул. — Ахрип, на тебе сегодня лазанья! — рявкнул Малкин, уже мешая в сотейнике что-то томатное. — Я Архип, шеф! — весело ответил молодой парень с живыми добрыми карими глазами овчарки, беря большой глубокий противень. — Меньше пизди, больше делай! — парировал Малкин. — Не дорос ты ещё до Архипа, Ахрип! — Да, шеф! — ни капли не обижаясь на то, как коверкают его имя, с улыбкой ответил парень. Макс, стараясь не улыбаться, направился к мойке. Он уже настроился на бесконечные горы тарелок и кастрюль в ближайшее время, но едва успел надеть перчатки, как сзади раздался голос Малкина. — Постой, поэт. Сначала — лук. Три ящика. Чистишь здесь, — он указал на свободный стол в углу. — Шелуха — в ведро, лук — в таз. Макс переглянулся с Ваней, но тот лишь пожал плечами: мол, сам виноват, что пришёл в этот ад. Достав нож из блока, Макс принялся за работу. Первые несколько луковиц он чистил медленно, стараясь делать всё аккуратно. На пятой глаза заслезились, а от Малкина, расставлявшего соусы на плите, донеслось: — Быстрее, Максимус. У тебя не свадьба с луком, а разовый трах. Макс ускорился. Руки пахли луком, слёзы застилали взгляд. Но он стиснул зубы и гнал одну луковицу за другой. Вдруг сзади нависла тень. — Стоп, — Малкин выхватил у него из руки нож. — Ты что, репетируешь похороны? Это же не траурная церемония, а готовка. Смотри. Его большие руки двигались резко и точно. Два надреза, шелуха слетала за секунду. — Понял? Режь, не бойся. Он не укусит. Олег швырнул нож обратно на стол и пошёл к плите, бросив через плечо: — И вытри слёзы. Не доставляет мне удовольствия смотреть, как ты плачешь. Пока что. К восьми утра в больших пластиковых контейнерах лежало несколько кило лука, чеснока и моркови. Глаза перестали плакать через час после начала чистки, поняв, что пощады не будет, будет только хуже. В кухне уже стоял запах соусов и слышалось шкворчание заготовок на сковородах, хотя до открытия оставалось ещё три часа. Макс собрал мусор в пакеты, вытер поверхность стола и встал с табуретки, хрустнув суставами. Схватил мешок с отходами и понёс его на задний двор к мусорным контейнерам. Выкинув мешок в помойку, он встал возле двери в ресторан. Было уже светло и свежо, и Макс, закинув голову и прикрыв глаза, дышал утренним кислородом, ещё не отравленным автомобильными выхлопами, наслаждаясь тишиной утра и запахом осени. — Чё, салага, выдохся уже? — услышал Савушкин и резко привёл себя в тонус. — Нет, я просто… — Вперёд, гладиатор. Тебя ждут великие дела! А именно — чистка вытяжек. Макс быстро нырнул обратно в заднюю дверь под хихиканье Малкина, смачно затягивающегося сигаретой. Тот проводил юнца хитрым взглядом и снова затянулся. Макс уже отмыл три ящика для овощей, отскоблил рабочую поверхность и теперь, стоя на стремянке, пытался добраться до верхних лопастей вытяжки. Жир и копоть намертво въелись в металл. Он тёр щёткой с абразивной пастой, грязные капли летели на фартук и лицо. Внизу царила предоткрывочная суета. Су-шеф Ваня настраивал мясорубку, напевая что-то под нос. Двое других поваров — коренастый, плечистый Артём, которого все звали Тёма, и худощавый Архип, расставляли соусники и проверяли заготовки. — Ну что, Тёма, — лениво начал Ваня, не отрываясь от мясорубки, — как думаешь, наш поэт-Максимка уже всё про тебя в блокнотик записал? Тёма, помешивая в огромном казане будущий томатный соус, хмыкнул: — Ага. Написал, что я красавчик и умница. А про тебя, Вань, что-то не очень. Наверное, потому что запах от тебя, как от старого подвала. — От моего подвала, — парировал Ваня, — все клиенты в восторге. А вот от твоего соуса вчера одна дама аж подпрыгнула. Думала, это аджика. Архип, тонко нарезая зелень, встрял в разговор, обращаясь к Максу на стремянке: — Эй, новенький! Ты там наверху не застрянь, а то мы тебя кормить будем через трубочку. Хотя… — он прищурился, — может, оно и к лучшему. Меньше разговоров будет. Макс, стиснув зубы, с ещё большим усердием принялся скрести решётку. Он понимал, что это проверка. Ритуал посвящения. — Да он у нас трудяга, — снова вступил Ваня. — Смотри-ка, как вытяжку драет. Наверное, дома у мамки всё до блеска натирает. — Может, он не поваром пришёл, а уборщицей? — предположил Тёма. — Олег Виталич, у нас трубы тоже кто-то должен прочищать! В этот момент в кухню зашёл Малкин. Он одним взглядом окинул кухню, его взгляд задержался на Максе, с которого буквально текло, и на блестящей, почти идеальной вытяжке. — Что, девочки, устроили посиделки с болтовнёй? — его хриплый голос мгновенно отрезвил всех. — Тёма, твой соус уже убежал два раза, пока ты языком молол. Ваня, если из этой мясорубки пойдёт фарш, а не сопли, я лично буду тебе аплодировать. А ты, — он посмотрел на Макса, — слезай оттуда. Уже почти блестит, а я тебя предупреждал. Макс начал спускаться. — Так вы же сами сказали… — Я много чего говорю, — перебил Олег. — А ты должен уметь отличать рабочие указания от творческого бреда. Иди, займись картошкой. Три мешка. Чтобы до открытия были почищены. И да… — он повернулся к остальным, — если кто-то ещё раз откроет рот не по делу, будет мыть полы зубной щёткой всё воскресенье. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением соуса и урчанием мясорубки. Макс, промокший, пропахший жиром и химией, подошёл к мешкам с картошкой. И поймал на себе взгляд Вани. Тот не улыбался, только коротко кивнул. Примерно так же, как солдаты в окопе кивают новобранцу, пережившему первую бомбёжку. Первая проверка была пройдена. В одиннадцать утра в ресторане началось оживление. Сперва пришла администратор, стройная блондинка с собранными в тугой пучок волосами, бросившая на Макса оценивающий взгляд. Потом хостес, та самая с тату и дредами, что встретила его вчера, болтающие между собой бармены. Наконец, шумной, весёлой гурьбой появились официанты. Они быстро переоделись, получили задания от администратора и разошлись по залу, сверяя списки брони и готовясь к наплыву гостей. К двенадцати у входа выстроилась первая очередь. Заказы посыпались на кухню один за другим, и за несколько минут тихая, почти стерильная кухня превратилась в эпицентр бури. Воздух наполнился гулом голосов, шипением масла, звоном посуды и рёвом вытяжек на полную мощность. Макс метался между мойкой и рабочими столами, пытаясь успеть забирать грязное и подносить чистое. Ваня, Тёма и Архип работали как слаженный механизм, их движения были точными и быстрыми, а лица сосредоточенными. Малкин стоял у пасса, координируя всё это безумие, его голос, хриплый и властный, резал воздух, отдавая команды. К часу дня сумасшествие достигло пика. Макс уже не видел ничего, кроме гор посуды, его спина и руки горели, а в ушах стоял оглушительный гул. И вдруг рядом появился Малкин. В его руке была глубокая тарелка, из которой соблазнительно пахло сыром, мясом и томатами. — Держи, — Олег протянул тарелку с порцией лазаньи. — Иди обедай. Макс, запыхавшийся, с мокрым от пота лицом, скинул перчатки и с жадностью глянул на еду. Но потом его взгляд скользнул по кухне. Все работали, не разгибаясь. Никто не отвлекался на обед. — Я… я позже, — выдохнул Макс, отводя взгляд от тарелки. Лицо Малкина, и без того напряжённое, исказила гримаса гнева. — Мне это выкинуть, блять? — его голос прозвучал ударом хлыста, заставив пару официантов у пасса замереть. Макс, не думая, выхватил у него тарелку. — Нет! Еду нельзя выкидывать! — его собственный голос прозвучал громче, чем он ожидал. Он резко отставил тарелку на свободную полку рядом с мойкой. — Я позже съем, когда все будут обедать. Он встретился взглядом с Малкиным. В серых глазах шефа, обычно насмешливых или яростных, мелькнуло что-то неуловимое — удивление? Одобрение? Но уже через секунду Олег развернулся и рявкнул на Архипа, отвлекаясь на новый заказ. Макс, с облегчением и странной гордостью в груди, снова натянул перчатки и полез в очередную гору грязных сковородок. Лазанья на полке дожидалась своего часа, а вместе с ней, казалось, дожидалось и какое-то новое, пока ещё хрупкое, уважение. Ваня улыбался, не поднимая головы, а Малкин хмыкнул, что было высшей степенью одобрения шефа.

***

Ад продолжался. После трёх дня поток гостей не ослабел, а лишь набирал обороты. Казалось, весь город сегодня решил поесть именно в «Басте». Заказы сыпались на кухню нескончаемым потоком, и Макс уже перестал различать отдельные тарелки — перед ним мелькали лишь цветные пятна от соусов, горы столовых приборов и бесконечные кастрюли. Руки в перчатках распухли и занемели от горячей воды и моющих средств, спину сводило, в висках отдавался ровный гул, слившийся со свистом вытяжек и криками поваров. Он работал на автомате, отточив до примитива простейшие движения: смочить, нанести пену, оттереть, прополоскать, отставить на сушку. Весь мир сузился до размеров мойки. Он почти не слышал шуток и перебранок на кухне, не видел ничего, кроме жира и остатков еды. Существовала только цель — не дать грязной посуде превратиться в неприступную гору, способную похоронить под собой весь рабочий процесс. Ваня, Тёма и Архип работали, как демоны, их форма давно потемнела от пота, лица были мокрыми и сосредоточенными. Малкин, стоя у пасса, был похож на дирижёра ада, его хриплый голос безостановочно рубил воздух, выдавая команды, подхлёстывая, требуя больше скорости, больше точности. — Пять минут, девочки! — вдруг рявкнул Олег, сверяясь с часами. — Готовимся к передаче смены! Ваня, сводка по остаткам! Тёма, доложи по соусам! И словно по мановению волшебной палочки, безумие стало понемногу стихать. Заказы прекратили сыпаться, последние блюда ушли в зал, и кухня начала успокаиваться, остывать, как гигантская машина после запредельной нагрузки. Ровно в пять на кухню вошли трое новых поваров — свежие, выспавшиеся, в чистых кителях. Они бодро поздоровались и сразу включились в работу, принимая смену у уставшей утренней бригады. — Ну всё, красавчики, свободны, — Ваня с облегчением стянул с головы колпак и провёл рукой по мокрым волосам. — Удачи, вечерние, не подведите. Тёма и Архип уже снимали фартуки, их плечи обмякли от усталости, но на лицах читалось удовлетворение от выполненной работы. Они перекинулись парой слов со сменщиками и потянулись к раздевалке. Макс, стоя у мойки, наблюдал за этим. Он видел, как уходят Ваня, Архип и Тёма, видел, как Малкин, перекинувшись парой фраз с новым су-шефом, не пошёл за ними, а вернулся к своему посту у плиты. И тогда Макс понял: его день ещё не закончен. Он даже не подумал спрашивать. Не было ни внутреннего протеста, ни удивления. Была лишь простая, почти животная логика: пока шеф здесь, пока кухня работает, его место — здесь. Он молча сгрёб новую партию грязных противней и лотков, оставшихся после готовки, и сунул руки в раковину, где уже ждала новая порция горячей воды и пены. Со стороны это выглядело странно: вечерняя смена вовсю разворачивала свою работу, а у мойки, словно призрак прошлой смены, продолжал стоять стажёр, промокший, уставший, но не сдающийся. Новый су-шеф, мужчина лет сорока с невозмутимым лицом, бросил на него короткий оценивающий взгляд, но ничего не сказал. Один из вечерних поваров, проходя мимо, удивлённо поднял бровь. — Эй, новенький, ты чего? Смена закончилась. Макс лишь молча кивнул, продолжая скрести пригоревшее дно сковороды. — И где Хасик и Насир? И тут раздался голос Малкина. Он не кричал, говорил ровно, но так, что было слышно через весь гул кухни. — У них выходной. Не отвлекай моего посудного гоблина, он сегодня заменяет их. У него свой график. И своя миссия — победить гору грязной посуды в одиночку. В тоне снова сквозила привычная насмешка, но на этот раз в ней не было злобы. Скорее… одобрение. Или проверка на прочность, зашедшая ещё дальше. Вечерняя смена приняла это как данность. Макс стал частью интерьера, немым и неутомимым тружеником, встроенным в систему. Он мыл. Час за часом. Руки начали дрожать от усталости, веки слипались, но он не останавливался. Он видел, как нарастал вечерний поток гостей и заказы снова посыпались на кухню, а посуда понеслась к его раковине. Утренняя усталость сменилась каким-то вторым дыханием, запредельным, почти трансовым. Он уже не чувствовал своего тела, только ритм: грязное — чистое, грязное — чистое. Где-то после девяти, проходя мимо с тремя дымящимися тарелками, Малкин на секунду остановился рядом. — Лазанья ещё не протухла? — бросил он ему и пошёл дальше, не ожидая ответа. Макс глянул на ту самую полку. Тарелка с остывшей, но по-прежнему аппетитно выглядящей лазаньей до сих пор ждала его. И в этот момент он понял, что голоден как волк. Но мысль остановиться сейчас, когда все вокруг снова в бою, была невыносима. «Позже, — пообещал он себе. — Я съем её позже. Когда всё закончится». И он снова сунул руки в воду, продолжая своё бесконечное сражение. Он не знал, когда оно закончится. Знал только, что первым не сдастся. В десять вечера нарисовались два смуглых человечка, явно выходцы из средней Азии. Ну да, таджики — Хасик и Насир. Они встали возле раковины и удивлённо хлопали глазами, глядя на Макса. — Что? — поинтересовался Савушкин, продолжая на автомате мыть и складывать в сушку. — Олежа сказал тебя поменять, — на чистом русском произнёс тот, что постарше. — Ты чего, один тут с утра? — спросил второй, тот что моложе. — Ну да… — не прекращая двигать губкой по тарелке, ответил Макс. Хасик и Насир переглянулись и округлили свои восточные глаза. Хасик молча отодвинул парня от мойки и перехватил у него губку, а Насир начал сгружать грязную посуду в раковину, предварительно скидывая остатки еды из тарелок в большой бак для отходов. — Иди домой, уважаемый. — Хасик принялся за дело. — Но Олег Виталич не отпускал… — Вольно, раб, — услышал он хриплый голос у входа в кухню. — Бери лазанью свою, пока она инеем не покрылась и иди есть. На сегодня всё. Макс так устал, что даже не поверил. Ему казалось, что он тут навечно и уйдет отсюда только вперёд ногами, рухнув от истощения прямо в мойку с кастрюлями. Он кивнул головой и пошёл на выход с кухни, коротко попрощавшись с присутствующими и пожелав всем хорошего вечера. Макс сразу вошёл в душевую, скинул с себя пропотевшую, покрытую грязью и брызгами одежду, включил душ на полную и встал под тугие струи, облокотившись руками на кафель. Когда вода потекла по занемевшему телу, он тихо застонал. Какое-то время Макс не мог сдвинуться с места, но потом набрал жидкого мыла из диспенсера, висящего тут же, на стене, и с головы до ног намылил волосы и тело. Полотенца у него не было, и он голышом дошёл до своего шкафчика, оставляя мокрые следы. Вся одежда, даже боксеры, была мокрой, пропахшей жиром и чесноком. Поэтому Савушкин натянул джинсы на мокрое голое тело, кое-как напялил футболку и надел кроссовки без носков. Похуй. Всё было похуй. — Тебе, блять, письменное приглашение на ужин прислать или как? — заглянул Малкин в раздевалку, раздражённо рыкнув. — Я в душе… Был… Иду… — Савушкин вскочил с банкетки и пошёл за шефом. В углу зала был накрыт длинный стол, за которым сидели некоторые официанты, администратор, пара поваров из вечерней смены. Малкин кивнул на свободный стул, а сам сел во главе стола, как главный мафиози на сходке. Перед Максом стояла его несчастная лазанья, но подогретая, с ложкой сметаны сверху. За столом все ели, иногда переговаривались и смеялись. Савушкин схватил приборы и начал закидывать в себя еду, как кочегар уголь в топку. Не успел он положить последний кусочек ахуительной запеканки в рот, перед ним возникла тарелка ризотто с белыми грибами. Макс посмотрел на Малкина, а тот сверлил его глазами, наблюдая за тем, с каким аппетитом ест его посудный гоблин. Он кивнул головой и чуть приподнял угол рта в усмешке. Макс придвинул тарелку и без остановки на передышку взялся за ризотто. Кинув первую ложку в рот, он откинул голову назад, закатил глаза и даже замычал от кайфа. Сливочная текстура, насыщенный вкус пармезана и белых грибов, нужная консистенция блюда, идеально сбалансированного по соли и специям, правильная температура… Такого ризотто Макс не ел никогда в жизни. Он вернулся к блюду и положил следующую ложку в рот, неверяще мотая головой. Потом оторвал глаза от тарелки и перевёл взгляд на шефа. Малкин поставил локти на стол и сложил руки в замок, уперевшись в него ртом. Он скрывал свою улыбку, потому что редко улыбался, но тот восторг, который Олег отмечал на лице Савушкина льстил ему как никогда. Он знал, что ризотто невъебенное, но когда своими глазами видишь реакцию человека — это другой уровень самоутверждения. Макс пересёкся глазами с шефом и в руке, в которой держал ложку, поднял большой палец вверх. Малкин почти незаметно кивнул головой, закатив глаза, мол, да я и так знаю, что моя еда ахуительна и твоё одобрение мне в сраку не упёрлось. Макс смутился и продолжил уничтожать умопомрачительное блюдо. Когда тарелка опустела, Макс почувствовал, что от усталости и сытости вот-вот рухнет в неё лицом. В этот момент Малкин звонко постучал вилкой по бокалу. Разговоры за столом стихли, все взгляды обратились к шефу. — Так, девочки, — начал Олег, обводя присутствующих своим пронзительным взглядом. — Видите этого измученного вида субъекта? — он ткнул вилкой в сторону Макса. — Это наш новый посудный гоблин. Или гладиатор. Или Максимус. Кому как нравится. Сегодня он прошёл первое, самое важное собеседование. Не с HR-овцами, не с моим замом, а с тремя ящиками лука, вытяжкой, покрытой вековой копотью и жиром, и горой посуды, способной похоронить под собой небольшой посёлок. В зале повисла тишина. Все смотрели то на Малкина, то на Макса, который готов был провалиться сквозь землю. — Он припёрся в шесть утра в субботу, — продолжал Олег, и в его голосе снова зазвучала привычная насмешка, но на этот раз беззлобная. — И не сдох. Не сбежал. И даже не заплакал. Ну, почти. А главное — не бросил команду, не бросил еду. — Малкин многозначительно посмотрел на ту самую тарелку из под съеденной лазаньи, что полдня дожидалась своего часа. — Значит, в этом ублюдке есть что-то путное. Так что, встречайте. Максим Борисыч Савушкин. Наш новый стажёр. И если кто-то из вас, — он сузил глаза, обводя взглядом официантов, — будет совать ему свою грязную посуду с таким видом, будто делает одолжение, лично отправлю вас мыть сортиры до конца карьеры. Всё, можете продолжать жевать. Он откинулся на спинку стула, словно только что объявил прогноз погоды. Но значение этих слов было ясно каждому. Ритуал посвящения завершён. Испытание пройдено. Максим Савушкин был принят в клан. Макс сидел, не зная, что сказать. Он лишь почувствовал, как камень свалился с души, а на смену смертельной усталости пришла тихая, спокойная уверенность. Он выдержал. Он остался. И теперь этот сумасшедший, невыносимый и гениальный мир под названием «Баста» стал и его миром тоже. — Завтра в восемь. И обсудим твой график. Ты же учишься ещё? — Олег стоял с бокалом красного вина и сигаретой на улице, когда Макс выходил из ресторана. — Да, шеф, — ответил Савушкин. — Не опаздывай, гоблин. Твоё рабство начинается завтра ровно в восемь! — Буду вовремя, Олег Виталич. — ответил Макс. — Пошёл отсюда, салага. Выспись. — Малкин смачно затянулся и отщёлкнул бычок в урну. — До свиданья, Олег Виталич. До завтра. И… Спасибо, что дали шанс. — Савушкин шёл вперёд спиной. — Вали, Максимус. — Малкин зашёл внутрь и захлопнул за собой дверь. Савушкин не понял, когда уснул: то ли в промежутке между тем, как раздевался и падал на подушку, то ли ещё в коридоре, когда скинул кроссовки.