Запах дождя и груши

Течка отступила не сразу. Она отливала волнами, и в периоды просветления Феликс и Хёнджин лежали в постели хозяина пентхауса, в гигантской кровати, которая теперь казалась Феликсу единственным безопасным местом в мире. Он был измотан, его тело ныло, но странным, приятным нытьём. А в душе царил небывалый покой. Хёнджин не уходил. Он приносил воду, влажные салфетки, лёгкую еду. Он молча держал его, когда Феликса била дрожь, и так же молча лежал рядом, когда тот засыпал. В один из таких моментов, когда за окном снова стемнело, а они лежали, прижавшись друг к другу, Феликс заговорил. Слова лились сами, тихо, прерывисто, как будто он рассказывал не ему, а тьме за окном. — Его звали Минсок. Он тоже был альфой. Сначала всё было… нормально. Потом стал ревновать. К друзьям, к коллегам, к моим собственным мыслям. Говорил, что омега должен знать своё место. Что его место — дома, подальше от чужих глаз. Потом пошли толчки. Сначала «случайные», когда я говорил не то. Потом… осознанные. Он чувствовал, как мышцы Хёнджина, обнимавшего его сзади, каменеют. — Он говорил, что я бесполезен. Что я не могу даже… что я не способен зачать. Что я пустая оболочка, и он делает мне одолжение, терпя меня рядом. Я верил. Я верил ему во всём. — Где он сейчас? — голос Хёнджина прозвучал опасно тихо. — Не знаю. Я сбежал. Полгода назад. Живу у подруги, ищу работу… А вчера просто… сорвался. Захотелось убежать даже от себя. Хёнджин долго молчал. Потом его губы коснулись макушки Феликса. — Ты не пустой. И не бесполезный. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Эти простые слова сломали последнюю дамбу. Феликс расплакался. Тихими, беззвучными рыданиями, которые трясли всё его тело. Хёнджин не пытался его утешать. Он просто держал, крепко и надёжно, пока шторм не утих. Утром Феликс проснулся от запаха кофе и чего-то сладкого. Он вышел в гостиную и увидел Хёнджина, пытающегося что-то готовить на кухне. На нём был фартук, и вид у него был настолько комично-сосредоточенным, что Феликс рассмеялся. Это был первый по-настоящему лёгкий смех, вырвавшийся у него, кажется, за последние годы. — Что это? — спросил он, подходя. — Попытка сделать панкейки, — мрачно ответил Хёнджин, показывая на несколько подгоревших блинов на тарелке. — Выйди-какао. Заказываем доставку. За завтраком они разговаривали. Обо всём и ни о чём. О музыке (оказалось, Хёнджин фанател от инди-рока 2000-х). О глупых сериалах. О том, как Феликс мечтал стать иллюстратором детских книг, но не верил в свой талант. — Покажи мне, — попросил Хёнджин. — Что? — Свои рисунки. У тебя же они должны быть. Феликс, поколебавшись, достал из кармана своих старых джинсов смятый блокнотик. Там были эскизы — наивные, но полные очарования зверушки, фантазийные пейзажи. Хёнджин пролистал его молча, потом поднял на Феликса восхищённый взгляд. — Они потрясающие. У тебя есть дар. И в этот момент Феликс понял. Он понял, что влюблён. Безнадёжно, безоглядно, вопреки всем страхам. Этот чужой, навязчивый, невероятный альфа, за сутки сломавший все его представления о мире, стал для него всем. Он видел, как Хёнджин смотрит на него. Видел в его взгляде не просто вожделение или ответственность. Видел то же самое. Любовь. Глубокую, неистовую, ещё не озвученную. Феликс больше не хотел уходить. И Хёнджин не предлагал. Они просто… продолжили жить. Вместе.