Запах дождя и груши

Гул басов бился в висках, сливаясь с гулом голосов в одно сплошное, давящее полотно звука. Хван Хёнджин, прислонившись к стойке бара, медленно потягивал виски. Оно было дорогим, выдержанным, и он совершенно не чувствовал его вкуса. Единственное, что он чувствовал — это тягостное, знакомое давление где-то за грудиной. Фраза отца, сказанная днём, эхом отдавалась в черепе: «Ты не мальчишка, Хёнджин. Тебе двадцать девять. Настоящий альфа строит семью, а не тратит жизнь на клубы и мимолётные связи. Ты что, не способен никого удержать?» «Способен», — мысленно рявкнул он в ответ, но в голосе не было уверенности. Он устал. Устал от этого ожидания, от девушек и омег, которые смотрели не на него, а на его счет, машину, статус. От пустоты, которая оставалась после таких ночей, пахнущих дорогим парфюмом и ложью. Его взгляд, скользящий по танцполу в поисках хоть чего-то настоящего, наткнулся на фигуру у дальнего конца стойки и замер. Тот сидел, вернее, съёжился на барном стуле, словно пытаясь занять как можно меньше места. Длинные, почти белоснежные волосы, спадающие прямыми шелковистыми прядями, скрывали часть лица. Но даже в полумраке, прорезаемом вспышками стробоскопов, были видны веснушки — золотистые искорки на переносице и скулах. Он держал в тонких, почти прозрачных пальцах стакан с водой, не пил, а просто смотрел сквозь него, взгляд пустой и отстранённый, как у человека, мысленно находящегося за тысячу миль отсюда. И запах. Хёнджин нахмурился, сделав незаметный, глубокий вдох. Среди тяжёлых ароматов духов, пота, алкоголя и сладких коктейлей он уловил нечто совершенно иное. Чистое. Пронзительное. Словно порыв ветра с улицы, где только что прошёл дождь и на мокрый асфальт упала спелая груша, разбившись о брусчатку. Запах мокрого камня, озона и сладкой, сочной мякоти. Запах свежести и какой-то щемящей, детской печали. Инстинкт альфы, обычно спокойный и контролируемый, дрогнул. Но это была не волна примитивного желания. Это было что-то глубже. Тревога? Жалость? Интерес? Хёнджин не мог определить. Он только понял, что не может отвести взгляд. Он отставил бокал и, не отдавая себе отчёта в действиях, начал пробираться сквозь толпу к тому концу стойки. Омега — а по запаху это был определённо омега — не заметил его приближения. Он казался полностью погружённым в свой внутренний мир, отгороженным невидимой, но прочной стеной. — Место свободно? — спросил Хёнджин, голос звучал чуть глубже и тише, чем обычно, стараясь перекрыть шум. Парень вздрогнул, словно его ударили током. Он медленно поднял голову. Глаза — большие, янтарного оттенка — мельком скользнули по Хёнджину, полные такого нескрываемого, животного страха и нежелания общаться, что Хёнджина это поразило. — Всё занято, — пробормотал тот, голос тихий, хрипловатый от долгого молчания или, возможно, от слёз. Хёнджин не ушёл. Он присел на соседний табурет, жестом подозвал бармена. — Два виски. Того же. — Я не пью, — тут же отрезал блондин, снова уставившись в свой стакан с водой. — Тогда выпьешь сок, — парировал Хёнджин, не сдаваясь. — А я буду пить за нас обоих. Меня Хёнджин зовут. Молчание в ответ было оглушительным. — Феликс, — наконец, сквозь зубы, выдавил омега, будто делая одолжение. «Феликс», — пронеслось в голове Хёнджина. Счастье. Ирония. Он не стал задавать дурацких вопросов. Не спрашивал, почему тот один, откуда он, чем занимается. Вместо этого Хёнджин начал говорить сам. О чём угодно. О том, как отвратительно пахнет в этом клубе дешёвым освежителем воздуха, смешанным с отчаянием. О безвкусной абстрактной картине на стене, которая, по его мнению, стоила меньше, чем краска на ней. О том, как он ненавидит громкую музыку, потому что она не даёт слышать мысли. Он говорил спокойно, не навязчиво, заполняя пространство между ними потоком слов. Феликс сначала напряжённо молчал, потом начал украдкой поглядывать на него, словно изучая хищника, заговорившего человеческим языком. Он не выпил предложенный сок, но когда Хёнджин, жестом бармену, заказал второй виски для себя и простую воду с лимоном для него, Феликс машинально взял стакан. Его пальцы всё ещё дрожали. — Зачем ты это делаешь? — внезапно спросил Феликс, не глядя на него. В его голосе не было интереса, только усталое недоумение. — Мне скучно. А ты — единственное, что здесь пахнет по-настоящему, — честно ответил Хёнджин. — Пахнешь дождём. Я люблю дождь. Феликс фыркнул — короткий, сухой, безрадостный звук. Но это было уже что-то. Время текло. Феликс, под давлением тихого, но упорного внимания Хёнджина и, возможно, собственного истощения, выпил ещё воды. Потом — безалкогольный мохито. Его осанка по-прежнему кричала о желании исчезнуть, но острые углы напряжения понемногу сглаживались. Он даже пару раз ответил односложно на безобидные ремарки Хёнджина о погоде. Когда часы приблизились к двум ночи, Феликс начал незаметно клевать носом. Его длинные ресницы слипались, голова клонилась к стойке. Хёнджин наблюдал за ним, и странное чувство — смесь ответственности и острого, почти болезненного интереса — сжимало ему горло. — Феликс, — мягко позвал он, осторожно касаясь его руки, одетой в тонкий свитер. Тот вздрогнул, глаза распахнулись, на миг в них вспыхнул прежний, дикий страх. — Пора ехать. Дай свой адрес, я вызову такси или отвезу сам. Феликс заморгал, пытаясь сообразить. — Нет… я сам… Он попытался встать, но его ноги подкосились. Хёнджин успел подхватить его под локоть. — Ключи? Телефон? — настаивал Хёнджин, чувствуя, как лёгкое, но безвольное тело омеги опирается на него. Запах дождя и груши стал гуще, слаще, опьяняющим. Феликс бессмысленно потыкался в карманы, потом просто мотнул головой, глаза снова затуманились. Он был на грани отключения — от усталости, алкоголя (пусть и безалкогольного, но в большом количестве на пустой желудок) и, как казалось Хёнджину, просто от общего истощения. «Чёрт, — подумал Хёнджин, быстро оценивая ситуацию. — Оставить его здесь — всё равно что бросить котёнка на трассе». Решение пришло мгновенно и было безоговорочным. — Ладно. Поехали ко мне. Просто поспишь, а утром разберёмся. Феликс что-то пробормотал вроде «не надо», но сопротивление было чисто символическим. Хёнджин, крепко обхватив его за талию, почти на руках вынес его из клуба, в ночную прохладу. В такси Феликс сразу же приник головой к стеклу и провалился в сон, его дыхание было поверхностным и частым. Хёнджин смотрел на его профиль, освещённый уличными фонарями, на эти длинные ресницы и россыпь веснушек, и чувствовал, как в его обычно холодном и рациональном мире что-то переворачивается с ног на голову.