Домик вдали от деревни.

Несколько дней в доме царило хрупкое перемирие. Флойд посещал мастерскую как «тихий зритель», и это пошло ему на пользу. Сосредоточенность Рэна была заразительной, а наблюдение за тем, как рождается что-то прекрасное из ничего, успокаивало его собственную творческую тревогу. Но между ними всё ещё висела невысказанная стена. Вежливость заменила тепло, а совместные трапезы проходили под негромкий, но натянутый диалог с участием одной Хелен. Хелен это бесило. Она чувствовала, как всё хорошее, что начало прорастать между ними, чахнет под грузом гордости и невысказанных обид. И она решила действовать. Не как миротворец, а как тот, кому важен каждый из них. Она подловила Флойда, когда тот пытался (очень неуклюже) помочь ей прополоть грядки. — Слушай, — сказала она, выдёргивая сорняк с корнем. — Это не может так продолжаться. Ты с ним поговорил после той ночи? — Я пытался. У двери. Он меня не пустил, — Флойд вздохнул, глядя на дом. — И он прав, Хелен. Я был эгоистом. Я напугал его. — Он и сам отличный мастер по части запугивания, не переживай, — парировала она. — Но он не злопамятный. Он просто… он держит всё в себе, пока не лопнет. Ему нужно, чтобы ты пробил эту стену. Не извинениями у двери. А чем-то настоящим. — Что ты предлагаешь? — с надеждой спросил Флойд. Хелен задумалась, вытирая руки о фартук. — Сегодня вечером. Я скажу, что иду к подруге в деревню, ночь там останусь. А сама… ну, посижу в саду. Вы останетесь вдвоём. Без меня, чтобы примирять. Вам нужно поговорить. Или разругаться окончательно. Но это должен быть ваш разговор. Флойд почувствовал холодок страха в животе. Но кивнул. Так и было. Вечером Хелен, действительно собравшись, громко объявила о своих планах и ушла. Дверь закрылась, и в доме повисла гулкая, некомфортная тишина. Рэн, стоя у плиты, напрягся. Флойд сидел в гостиной, листая нотную тетрадь, не видя знаков. Ужин прошёл в полном молчании. Пока Рэн мыл посуду, Флойд набрался духа. — Рэн. Мы можем поговорить? Рэн не обернулся, продолжая тереть тарелку. — Говори. Я не глухой. — Не так. Глаза в глаза. Пожалуйста. Плечи Рэна опустились. Он вытер руки, медленно развернулся и прислонился к кухонному столу, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемой маской. «Хорошо, — говорила эта поза. — Говори. Я слушаю. Но не жди чуда». Флойд сделал шаг вперёд, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я хочу сказать… что ты был прав. Полностью. Я думал только о себе, о своей потребности. Я не думал о том, какой ужас ты и Хелен пережили, найдя меня. Каждый раз, когда у меня кружится голова, я вспоминаю этот страх в твоих глазах, когда ты наклонялся надо мной в лесу. И мне стыдно. Рэн не шелохнулся, только его взгляд стал чуть острее. — Но, — продолжал Флойд, глотая, — ты был не прав в другом. Ты решил, что я… что я такой же, как те, кто предал тебя раньше. Что я воспользуюсь твоей добротой и уйду, не оглянувшись. Или что я не ценю то, что ты для меня сделал. Ты выстроил вокруг меня тюрьму из заботы, потому что боишься, что я снова причиню тебе боль, просто исчезнув. На скуле Рэна дёрнулся мускул. — А разве нет? Ты — странник. Это твоя суть. Ты сам сказал. — Да! — выдохнул Флойд. — Я странник. Но даже у странников бывают места, куда они возвращаются. Люди, к которым они возвращаются. Я не ищу вечного дома, Рэн. Но я нашёл… пристань. Здесь. И я не хочу, чтобы страх — твой или мой — разрушил её. Ты требуешь от меня слепого послушания, как от ребёнка. Но я не Хелен. Мне девятнадцать. Я падал, я ошибался, я терял свою семью по-своему. Я могу принимать решения. Даже плохие. И да, я могу уехать. Когда-нибудь. Но если я это сделаю, я не исчезну. Я напишу. Я вернусь. Потому что… — его голос дрогнул, — потому что ты и Хелен стали для меня важны. И это не пустые слова. Рэн молчал так долго, что Флойду начало казаться, будто стены смыкаются. Потом Рэн оттолкнулся от стола, и его лицо наконец ожило, исказившись не гневом, а какой-то старой, глубокой болью. — Ты говоришь о доверии, — прошипел он. — О том, чтобы верить твоим словам. А ты знаешь, сколько стоит моё доверие? Оно стоило мне этого! — Он резко дотронулся до шрама над бровью. — Его украли вместе с моими работами. А потом… потом доверие стоило жизни моим родителям. Я доверил их той дороге, тому дню. Я был ребёнком, я не мог ничего изменить, но я ДОВЕРЯЛ, что мир безопасен, что они вернутся! И они не вернулись! Голос его сорвался. Он отвернулся, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Так как я могу доверять тебе? Как я могу поверить, что ты не уйдёшь? Что ты не разобьёшь Хелен сердце? Что ты не заставишь меня снова… снова чувствовать эту беспомощность? Флойд подошёл ближе, не осмеливаясь прикоснуться. — Ты не можешь, — тихо сказал он. — Ты не можешь просто взять и поверить. Доверие не даётся. Оно зарабатывается. Каждым днём. Каждым поступком. Я не прошу тебя верить мне сейчас на слово. Я прошу… дать мне шанс его заработать. Дать мне шанс показать, что я не исчезну в ночи. Что даже если я уеду, связь останется. Это всё, что я могу предложить. И свою благодарность. И свою… дружбу. Рэн смотрел в пол, его дыхание было тяжёлым. Казалось, он взвешивал каждое слово на невидимых весах, оценивая его искренность, его вес. — Дружба, — пробормотал он, как будто это было странное, забытое слово. — У меня нет друзей. Только клиенты и сестра. — Значит, я буду первым, — сказал Флойд, и в его голосе зазвучала твёрдая надежда. — Если захочешь. Наступила долгая, мучительная пауза. Рэн закрыл глаза. В его памяти пронеслись картины: Флойд, неуклюже колющий дрова; Флойд, терпеливо объясняющий Хелен аккорды; Флойд, бледный и беспомощный на диване; Флойд, чья тихая музыка впервые за годы наполнила этот дом чем-то, кроме памяти и труда. Когда он открыл глаза, в них уже не было льда. Была только усталость и капитуляция перед неизбежным. Перед этой настойчивой, розоволосой реальностью, которая ворвалась в его жизнь и отказывалась быть просто мимолётным гостем. Он сделал шаг вперёд. Не стремительный, а медленный, нерешительный. Потом ещё один. И прежде чем Флойд понял, что происходит, Рэн обнял его. Не порывисто, а крепко, по-взрослому, одной рукой обхватив его плечи, а другую положив ему на затылок, будто прижимая к безопасной гавани. Флойд замер от неожиданности, потом расслабился, ощущая неожиданную силу и надёжность этих рук. — Ты — невыносимый, — глухо проговорил Рэн ему в плечо. — Идиот. И… и оставайся. Пока не надоест. Или пока небо не перестанет обрушиваться на твою бестолковую голову. Но если тронешь гитару до полного выздоровления, я пришью тебя к дивану своими лучшими нитками. Понял? В его голосе не было прежней жёсткости. Была усталая, смирившаяся нежность старшего брата, который принял, что теперь ему придётся волноваться ещё об одном непутёвом родственнике. Флойд не мог говорить. Он только кивнул, уткнувшись лицом в грудь Рэна, чувствуя, как камень с души наконец катится прочь. Это не было полным прощением. Это было перемирие на новых условиях. Это было начало. Дверь на веранде тихо приоткрылась, и внутрь заглянула Хелен. Увидев их, она застыла на месте, а потом её лицо озарила такая яркая, счастливая улыбка, что, казалось, стало светлее. Она тихо прикрыла дверь, оставив их наедине с этим новым, хрупким пониманием. Её работа здесь была сделана.