Домик вдали от деревни.

Утро после бури было тихим и промозглым. Туман стелился по земле, скрывая тропинки и делая мир за окном бесформенным и таинственным. В доме царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шипением чайника на кухне, где Рэн готовил завтрак. Флойд проснулся от запаха тостов и травяного чая. Он аккуратно сложил постель и вышел в небольшую столовую, примыкавшую к кухне. Хелен уже сидела за столом, оживлённо что-то чертя в блокноте, но при его появлении тут же улыбнулась. — Доброе утро! Дороги ещё раскисли, но Рэн говорит, что к полудню, возможно, можно будет идти, — сообщила она, словно извиняясь за то, что погода не даёт ему уйти немедленно. Рэн, стоя спиной у плиты, лишь кивнул, не оборачиваясь. Его движения были чёткими, экономичными. Казалось, он и здесь, на кухне, выкраивал и сшивал утро по лекалам максимальной эффективности. — Спасибо за ночлег, — сказал Флойд, садясь на предложенный Хелен стул. — И за завтрак. — Не за что, — буркнул Рэн, ставя перед ним тарелку с омлетом. Только теперь, при дневном свете, Флойд разглядел его лучше. Высокий, сутулящийся, будто от постоянной работы за манекеном, в простой тёмной рубашке, закатанной по локтям. И тот самый шрам над левой бровью — не кривой и грубый, а почти прямой, тонкий, будто проведённый лезвием или… очень острыми ножницами. Он не уродил лицо, а, странным образом, придавал ему выражение постоянной, сосредоточенной строгости. Завтрак прошёл в том же ледяном молчании, что и ужин. Хелен отчаянно пыталась поддерживать разговор, спрашивая Флойда о его путешествиях, но односложные ответы гостя и каменное молчание брата сводили все попытки на нет. Флойд чувствовал себя незваным гостем, который уже пересидел свою welcome. Наконец, Рэн встал, унёс свою тарелку и, уже направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж, бросил через плечо: — Работы много. Делай, что хочешь, только не мешай. Он исчез наверх, и в доме воцарилась тишина, теперь уже более спокойная. — Он не всегда такой, — вздохнула Хелен. — Просто он очень… осторожный. И работа его всегда на пределе, заказы из города, надо успеть. — Понятно, — Флойд улыбнулся ей. — Он заботится о тебе. Это чувствуется. Хелен кивнула, затем её лицо озарила идея. — Хочешь посмотреть его мастерскую? Он, конечно, не любит, когда туда входят, но… если тихо. Он так уходит в работу, что мир вокруг забывает. Флойд, движимый любопытством к этому закрытому, колючему человеку, согласился. Они на цыпочках поднялись по скрипящей лестнице. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Оттуда лился рассеянный северный свет из большого окна и доносилось негромкое жужжание швейной машинки. Комната была захватывающей. Повсюду — рулоны тканей всех мыслимых фактур и цветов, от грубого льна до невесомого шифона. На стенах — эскизы: не только классические костюмы, но и смелые, авангардные вещи, где угадывалось влияние и рок-бунтарства, и поп-эстетики, слитые воедино с уникальным видением. На манекенах красовались почти законченные работы: строгий жакет с асимметричным кроем, платье, напоминающее то ли цветок, то ли птицу. Это был не просто цех, а мир, полный тихой, сконцентрированной страсти. Рэн сидел за машинкой, его спина была напряжена. Он не услышал их. Его пальцы уверенно вели ткань под иглой, создавая сложный узор строчки. На его лице не было ни суровости, ни подозрительности — только глубокая, почти медитативная поглощённость процессом. В этой стихии он выглядел настоящим, уязвимым и сильным одновременно. Флойд смотрел, заворожённый. Это было иное творчество, нежели его музыка — тихое, тактильное, но оттого не менее мощное. Вдруг Рэн резко откинулся на спинку стула, зажмурился и провёл рукой по лицу, задев шрам. Жужжание машинки стихло. Он выглядел измотанным. Флойд, не удержавшись, тихо постучал в притолоку. — Извини за вторжение. Это… невероятно. Рэн вздрогнул и обернулся. На его лице на миг мелькнуло раздражение, но, увидев, что они не трогают ничего, а просто смотрят, оно угасло, сменившись усталой сдержанностью. — Хелен, я же говорил… — Я знаю, просто… Флойду интересно. Он тоже творец. Рэн вздохнул и жестом пригласил их войти, но не внутрь, а остаться у порога. — Что ж. Смотри, если интересно. — Ты самоучка? — спросил Флойд, указывая на сложный эскиз на стене. — Нет. Учился в городе. В Академии искусств. — Рэн отвернулся, поправляя ткань на манекене. Пауза повисла тяжёлым грузом. И вдруг, будто решив разомкнуть порочный круг неловкости, он сам задал вопрос, не глядя на Флойда: — А тебя что сюда привело? Не в дом, а… сюда вообще. В эти края. — Ностальгия, наверное, — честно ответил Флойд, прислонившись к косяку. — И усталость от постоянного движения. Иногда нужно остановиться в месте, где тебя никто не ждёт, чтобы понять, куда идёшь дальше. Рэн кивнул, как будто понимая. Потом его взгляд упал на инструмент в руках Флойда. — И эта штука помогает? — Иногда. А иногда только мешает, — улыбнулся Флойд. Ещё одна пауза, но на этот раз не враждебная, а размышляющая. — Твой шрам, — осторожно начал Флойд, видя, что напряжение немного спало. — Вчера ты сказал «напоминание». Если не секрет… о чём? Рэн замер. Его пальцы сжали складки ткани на манекене. Он долго смотрел в окно на рассеивающийся туман. — Это не про братьев, — наконец сказал он тихо и чётко. — Братьев у меня не было. Только Хелен. Это про… доверие к миру. И его отсутствие. Он повернулся, и его глаза встретились с глазами Флойда. В них не было злобы, лишь холодная, выстраданная ясность. — Мне было лет семнадцать. Я только поступил в Академию. Был полон идей, верил, что талант и труд всё откроют. Познакомился с компанией… таких же, казалось бы, увлечённых. Один из них, самый харизматичный, предлагал смелые проекты, говорил о сотрудничестве, о совместном будущем. Мы работали над одним конкурсом. Я вложил в эскизы всё — свою душу, технику, которую разрабатывал годами. Он умолк, его взгляд стал отстранённым. — В итоге проект победил. Но под его именем. Всё было оформлено «в общее дело», а вышло — только его слава и деньги. Когда я попытался возразить, потребовать хоть упоминания… — Рэн дотронулся до шрама. — Не он сам. Его «друг», который решил проучить меня за «жадность». Бутылкой. В подворотне возле академии. В комнате стало тихо. Даже Хелен, знавшая, вероятно, эту историю, смотрела на брата с болью. — Я не стал подавать в суд, — продолжал Рэн без эмоций. — Слишком долго, слишком грязно. Забрал документы и уехал сюда. Шрам зажил. А вот понимание — что твоё творчество, твоя душа, выложенная наружу, могут быть просто украдены и растоптаны теми, кому ты поверил, — это не заживает. Оно остаётся. Как предупреждение. Так что моя подозрительность, Флойд, — он произнёс его имя впервые, — она не лично к тебе. Она ко всему, что приходит извне с красивыми словами и просьбами «просто посмотреть». Потому что за этим часто следует «просто воспользоваться». Или «просто предать». Флойд слушал, и ему стало не по себе. Его собственная история с Brozone была иной — не воровством, а медленным развалом, отчуждением. Но боль от того, что те, кого считаешь близкими по духу (будь то братья или коллеги), могут нанести рану, была знакомой. И шрам Рэна был не шрамом семейной ссоры, а меткой столкновения с жестокостью внешнего мира, который ворвался в его творческий рай и осквернил его. — Мне жаль, — сказал Флойд просто, без пафоса. — Так не должно происходить. Рэн пожал плечами, как бы сбрасывая тяжесть воспоминаний. — Но происходит. И теперь ты понимаешь, почему «добро пожаловать» у меня звучит как «держи дистанцию». В этот момент снизу раздался настойчивый стук в дверь. Хелен, выглянув в окно, нахмурилась. — Это мистер Гронт из деревни. Выглядит взволнованным. Рэн спустился вниз. Через минуту он вернулся, лицо его было озабоченным. — Проблема. Разлившийся ручей снёс небольшой мост на дороге к деревне. Коммунальщики будут чинить только завтра. — Он посмотрел на Флойда. — Выходит, ты здесь ещё на одну ночь. Если, конечно, не захочешь плыть через ледяной поток. Обстоятельства, против которых не попрёшь, снова распорядились судьбой гостя. Флойд видел, как в глазах Рэна борются досада и принятие неизбежного. — Я буду максимально незаметен, — пообещал Флойд. — Ладно, — вздохнул Рэн. — Тогда можешь принести пользу. В сарае дрова колоть не умеешь? Или это ниже достоинства странствующего барда? В его голосе прозвучал не вызов, а слабый, первый проблеск чего-то похожего на иронию. На очень слабый. Флойд улыбнулся. — Умею. Покажу, что мои руки годятся не только для струн. И пока Флойд уходил в сарай, Рэн стоял у окна мастерской, глядя вслед. Его пальцы снова непроизвольно коснулись тонкой белой линии над бровью. Но на этот раз в его усталых глазах, помимо привычной осторожности, мелькнула искорка неопределённого интереса. Может, не все, кто приходит со стороны, несут с собой угрозу. Некоторые, возможно, просто застревают на пару дней из-за размытой дороги. И даже могут поколоть дрова.