Домик вдали от деревни.

После ужина, который на этот раз прошёл уже без леденящего молчания, в доме воцарился вечерний уют. Флойд, выполнив свою дневную норму по дровам, чувствовал себя менее чужим. Рэн, хоть и не стал разговорчивее, перестал смотреть на него как на минное поле. Он устроился в углу гостиной с альбомом эскизов и тонким карандашом, время от времени что-то помечая. Хелен, помыв посуду, принесла старую картонную коробку, бережно обёрнутую цветной бумагой. — Рэн, можно? Сегодня же день. Рэн отвлёкся от эскиза, взглянул на коробку, и что-то мягкое, почти невидимое, тронуло уголки его строгого рта. Он кивнул. — Только аккуратно. Флойд с интересом наблюдал. Хелен сняла бумагу и открыла крышку. Внутри лежали не фотографии в современном понимании, а несколько потёртых, выцветших моментальных снимков и пара маленьких, аккуратно нарисованных портретов. Она бережно разложила их на столе перед Флойдом. — Это наши родители, — тихо сказала она. — Эрена и Хесус. Флойд наклонился. На одном снимке была запечатлена молодая, улыбчивая пара. Мужчина, Хесус, был классическим поп-троллем — яркие, пушистые волосы, открытая, дружелюбная улыбка. Он обнимал за плечи женщину. Эрена. Она была его полной противоположностью и одновременно идеальным дополнением. Чёрные, прямые как смоль волосы, собранные в небрежный хвост, острые серебряные серёжки-шипы, чёрная кожаная куртка поверх простого платья. Её улыбка была сдержанней, в глазах светилась не поп-звёздность, а какая-то внутренняя, глубокая уверенность и лёгкая ирония. — Мама была с острова Рока, — начала рассказывать Хелен, её голос стал тёплым и мечтательным. — Она играла на бас-гитаре в небольшой, но, как она говорила, «честной» группе. Приехала на материк на фестиваль культурного обмена. А папа был там волонтёром, помогал с организацией. Он был из обычной поп-семьи, но обожал эксперименты в музыке. — Она называла его «солнечным зайчиком», — неожиданно, не отрываясь от эскиза, вставил Рэн. — А он её — «своей тёмной звездой». Клише, но им нравилось. — Они полюбили друг друга с первого взгляда, — продолжила Хелен. — И против всего: против её семьи, которая считала поп-музыку поверхностной, против его окружения, которое боялось её «рок-агрессии». Они сбежали сюда, в эту глушь, построили этот дом. Мама иногда играла старые рок-баллады на гитаре, а папа подпевал своим чистым, высоким голосом. Это было… волшебно. На следующем рисунке, явно сделанном рукой ребёнка (узнаваемый почерк Рэна, но более неуверенный), была изображена сцена: мужчина и женщина танцуют среди цветов, а два маленьких тролля — мальчик и девочка — кружатся рядом. — Мама научила Рэна рисовать, — с гордостью сказала Хелен. — Говорила, что линии должны быть смелыми, как рифф, и нести эмоцию, даже если это просто складка на платье. А папа… папа научил его слышать ткань. Говорил, что у каждой материи — свой тембр, свой ритм. Шёлк поёт, бархат звучит басом, а грубый лён — это как ударные. Флойд смотрел на Рэна. Тот упорно чертил, но было видно, как он слушает каждое слово. Его творчество, этот уникальный сплав поп-эстетики и роковой дерзости, обретало корни. Это была не просто учёба в Академии, а наследие, впитанное с детства. — Что с ними случилось? — осторожно спросил Флойд. Тишина стала гуще. Рэн положил карандаш. — Авария, — сказал он коротко и жёстко. — Десять лет назад. Они ехали в город за новыми инструментами для мамы и тканями для отца. Грузовик… не справился с управлением на мокрой дороге. Хелен потупила взгляд, её пальцы сжали край снимка. — Нам остался этот дом. И друг другу. Рэну было тринадцать, мне — шесть. Флойду нечем было дышать. Он смотрел на этого угрюмого двадцатитрёхлетнего парня, который в тринадцать должен был стать не просто старшим братом, а опорой, родителем, кормильцем. И на шестнадцатилетнюю девушку, выросшую в тишине и памяти. Внезапно его собственные семейные размолвки показались мелкими, почти детскими капризами на фоне такой бездны потери. — Рэн всё сделал, — прошептала Хелен. — Он бросил мечты о высокой моде, о столичной карьере. Научился чинить крышу, копать огород, торговаться на рынке. А по ночам… по ночам он шил. Сначала просто чинил нашу одежду. Потом начал делать вещи для соседей. Потом его работы заметили в городе. Он вытащил нас. Он… — её голос дрогнул. — Хватит, Лен, — тихо, но твёрдо остановил её Рэн. В его глазах стояла непрошеная боль. — Это просто жизнь. Она такая. Но для Флойда это было не «просто жизнь». Это был подвиг титанического масштаба, совершённый в абсолютной тишине, за стенами этого старого дома. И шрам над его бровью теперь читался иначе. Это была не только метка предательства извне, но и клеймо колоссальной ответственности, легшей на его хрупкие в тринадцать лет плечи. Шрам человека, который слишком рано перестал смотреть на небо и научился смотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не уронить сестру. — Простите, — выдохнул Флойд. — Я не знал. — За что извиняться? — Рэн встал и подошёл к окну, глядя в тёмный сад. — Ты не виноват. Никто не виноват. Кроме того идиота за рулём, который, кстати, отделался испугом. — В его голосе впервые прозвучала горькая, несдерживаемая горечь. Хелен аккуратно собрала снимки обратно в коробку, как будто укладывая спать призраков. — Они бы тебя полюбили, — вдруг сказала она Флойду. — Папа обожал новые голоса, а мама… мама ценила тех, кто идёт своим путём. Как ты. Рэн обернулся. Его взгляд скользнул по гитаре, стоявшей в углу, потом вернулся к Флойду. — Да, — неожиданно согласился он, и это было больше, чем любая пространная речь. — Отец собирал пластинки со всего света. У него была пара редких записей прото-троллей, вроде тех, на кого ты, похоже, ориентируешься. Мама терпеть не могла слащавый поп, но что-то подлинное, даже если тихое, уважала. Он помолчал, словно принимая решение. — Завтра дорогу должны починить. Но если хочешь… перед тем как идти, можешь сыграть ту песню. Ту, что пел у реки. Ту, из-за которой Хелен свалилась в кусты. Хелен вспыхнула от смущения, но её глаза загорелись надеждой. Флойд посмотрел на него, потом на гитару. Он кивнул. — Сыграю. Только… это не совсем весёлая песня. — Нам не нужна весёлая, — тихо ответил Рэн, и в его словах было понимание всей глубины той тихой мелодии тоски и поиска, что Флойд пел утром. — Нам нужна… настоящая. И в этот вечер, в тихом доме, пахнущем старым деревом, травами и воспоминаниями, Флойд снова взял в руки гитару. Но на этот раз он пел не для реки и неба, а для двух сирот, которые, как и он, искали свои корни и смысл в отзвуках прошлого. А Рэн, отложив эскиз, слушал, закрыв глаза, его пальцы слегка постукивали по столу, отбивая не ритм песни, а тот внутренний ритм, который он когда-то научился слышать в шёпоте тканей от своего отца. И, возможно, впервые за долгие годы этот ритм внутри него начал потихоньку меняться.