Пепел на её губах

Кабинет Блейза в маноре Забини был его крепостью. Высокие стены, уставленные книгами в темных переплетах; портреты предков, чьи холодные глаза следили за каждым движением; огромный дубовый стол, на котором царил безупречный порядок. Здесь пахло старым пергаментом, полированным деревом и безраздельной властью. Теодор Нотт сидел в кресле напротив, вертя в пальцах недопитую хересную рюмку. Его лицо, обычно выражавшее либо скуку, либо циничную усмешку, сейчас было странно спокойно. Эта непривычная умиротворенность резала Блейза посильнее любой насмешки. — Итак, — произнес Блейз, откладывая в сторону перо. Его голос был ровным, без интонации. — Повтори. Чтобы я был уверен, что правильно расслышал. Теодор вздохнул не с раздражением, а с легкой усталостью. — Женюсь. На Пэнси Паркинсон. Обручение объявят через неделю. Свадьба — после сбора урожая, как полагается. В воздухе повисло молчание. Тикали маятниковые часы в углу, отсчитывая секунды, за которые мир Блейза слегка, но необратимо перекосился. — На Паркинсон, — медленно проговорил Блейз, словно пробуя на вкус испорченное вино. — Дочь того, кто треть состояния проиграл в визардический покер и теперь латает дыры контрактами с гоблинами? Ту, чья мать скупает сплетни оптом и продает в розницу? — Именно на ней, — кивнул Теодор. Он поднял глаза, и в них не было ни вызова, ни стыда. Лишь пустая, ледяная ясность. — И, как ни странно, я даже рад. Блейз откинулся на спинку троноподобного кресла. Рад? Это слово казалось настолько чуждым в контексте брачного контракта, что вызывало почти физическое отторжение. Их мир не предполагал таких эмоций. Удовлетворение — да. Стратегическое преимущество — конечно. Но радость? Это было из области сентиментальных глупостей, которые они презирали. — Объясни, — потребовал Блейз, пальцы смыкаясь на подлокотниках. — В чем источник этой… радости? В том, что примешь в дом вечный запах отчаяния и жадности? Теодор сделал глоток хереса. — Источник — в окончании неопределенности, Блейз. В ясности. Знаешь, как в шахматах двадцать ходов стоит пат? А потом сдаешься — и наступает облегчение. Мой отец и ее отец все решили. Цифры сошлись. Кровь достаточно чиста. Приданое Пэнси залатает самые крупные дыры в наших финансах. Это логично. И это избавляет меня от необходимости притворяться, будто я ищу что-то еще. Блейз смотрел на него и впервые за много лет видел не соперника, а человека, который просто… устал. Устал от того же давления, тех же ожиданий, того же бесконечного спектакля. Но в то время как Блейз искал точку опоры в контроле над чужой, дикой волей (образ рыжих волос и зеленых глаз на мгновение мелькнул перед ним), Теодор просто сложил оружие. — Ты сдаешься, — констатировал Блейз, и в его голосе прозвучало не презрение, а почти разочарование. — И называешь это радостью. Радостью капитуляции. — Называю это здравым смыслом! — в голосе Теодора впервые прорвалось раздражение. Он поставил рюмку с глухим стуком. — Мы не дети, Блейз. Мы не Поттер и не Уизли, чтобы бегать за идеалами, ломая все вокруг. Наш мир — это сделки. Брак с Пэнси — просто еще одна, очень крупная сделка. Я предпочитаю принять ее, чем тратить силы на бессмысленное сопротивление. Это… спокойствие. «Спокойствие». Вот оно, ключевое слово. Не счастье, не страсть, не уважение. Спокойствие. Отсутствие борьбы. Блейз с жуткой отчетливостью представил их будущее: холодные приемы, раздельные спальни, вежливые беседы за завтраком, дети, рожденные из долга. И Теодор, находящий утешение в таких же холодных, оплаченных утехах на стороне. Замкнутый круг. Идеально отполированный ад. — Она тебя ненавидит, — тихо сказал Блейз. — А ты презираешь ее. Это основа для твоего спокойствия? Теодор усмехнулся, и это была самая горькая усмешка, которую Блейз когда-либо видел. — Ненависть и презрение — это хоть какие-то чувства, Блейз. Они честнее притворной нежности. И они прекрасно уживаются под одной крышей, если все договорено. Мы будем выполнять обязанности перед фамилиями. И оставим друг друга в покое. В этом и есть радость. В покое. Блейз больше не смотрел на него. Его взгляд упал на портрет собственного деда. Холодные, пронзительные глаза. Этот человек тоже, наверное, заключал брак по расчету. И, вероятно, тоже искал «покой». И что он оставил после себя, кроме портрета и состояния? Ничего. Ни искры, ни шрама, ни чего-то настоящего. И снова, навязчиво, вернулся другой образ. Не холодный расчет, а горячая ярость. Не покой, а буря. Не притворство, а голая, болезненная правда, выбитая синяками на коже. Вирджиния в своей конуре, ненавидящая его и весь его мир, но неспособная притворяться. Она не искала покоя. Она боролась за каждый вздох, и в этой борьбе была ужасающая, притягательная подлинность. — Поздравляю, — наконец произнес Блейз, и его голос прозвучал странно глухо. — С обретением… покоя. Теодор кивнул, словно не заметив ледяного тона. Он допил херес и встал. — Спасибо. Думаю, скоро и тебе придется задуматься о подобном… устроении. После его ухода кабинет наполнился густой, давящей тишиной. Блейз остался один на один с портретами предков и с гнетущим осознанием. Теодор, его последний своего рода союзник, человек из того же теста, только что публично капитулировал. Принял правила игры без попытки их изменить. А он, Блейз? Он сидел в этой каменной крепости традиций, и его мысли упорно возвращались к запаху дешевого мыла и кожи, к взгляду, полному немого вызова, к телу, отмеченному чужой жестокостью, но не сломленному. Теодор нашел свой «покой» в сделке с Паркинсон. А он, Блейз, обнаружил, что его неудержимо тянет к сделке иного рода. К опасной, нерациональной игре с дикаркой из борделя, чья ярость была честнее любой светской усмешки, а синяки — реальнее любого брачного контракта. Это было безумием. Но в мире, где «здравый смысл» привел Теодора к браку с Пэнси, возможно, только безумие и оставалось последним прибежищем чего-то настоящего. Он подошел к окну. В парке манора царил безупречный, застывший порядок. Глядя на эту идеальную, безжизненную картину, Блейз Забини впервые почувствовал острое, почти физическое желание разрушить хоть что-то в этой безупречности. Не силой. Не магией. А просто прикоснувшись к чему-то настолько грубому, дикому и неприкосновенному, что это опровергло бы саму возможность «покоя», которым только что похвастался его друг.