Пепел на её губах

      «Белый Эпикур» снаружи напоминал увядающую аристократку: лепнина на фасаде, шторы из тяжелого, некогда дорогого бархата, тусклый фонарь, бросающий маслянистый свет на порог. Но внутри он дышал иным воздухом — плотной смесью дешевых духов, старого дерева, влажной ткани и чего-то кисловатого, невыветриваемого. Это был не запах порока, облаченного в шелк, а запах изношенности. Рутины.       Блейз Забини, в безупречном черном плаще поверх темно-серых мантий, был здесь инородным телом. Как алмаз, упавший в грязь. Он не моргнул, когда дверь за ним закрылась, поглотив шум улицы. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по прихожей: потертый ковер, криво висящая гравюра с нимфами, тусклое зеркало. Ничего из этого не вызывало в нем отвращения — лишь холодный интерес, как у натуралиста, изучающего экосистему болота.       Мадам Розмонта, хозяйка заведения, возникла перед ним, как сытное, увядающее видение в рюшах. Ее улыбка была профессиональной, но в глазах мелькнул расчет. Она узнала в нем не просто клиента, а Источник. Деньги, обернутые в плоть.       — Месье Забини, — ее голус был густым, как патока. — Какой честью… Ваша комната готова. Лучшая. И… особа, о которой вы спрашивали, свободна.       Он лишь кивнул, сбрасывая плащ на поданную горничной-эльфийку дрожащую руку. Его движения были медленными, полными врожденного права быть здесь, где ему угодно. Он проследовал за мадам по узкой лестнице, ковер на которой давно стерся до основы. Звуки доносились из-за закрытых дверей: приглушенный смех, скрип кровати, сдавленный стон. Обыкновенный производственный шум.       Комната и вправду была «лучшей». Чуть просторнее, с камином (неработающим), с кроватью под балдахином из выцветшего шелка. Но та же пыль притаилась в резных завитках мебели, тот же навязчивый запах пытались перебить ароматическими свечами с запахом дешевых роз. Фальшивая нежность. Блейз обошел комнату, его пальцы провели по мрамору каминной полки, оставив след на пыльной поверхности.       — Она будет через мгновение, — пообещала мадам, задержавшись на пороге. В ее голосе прозвучала нотка… предостережения? — Она… дикарка, месье. Но чиста. И крепка. Если что-то не по нраву…       — Мне не понадобится помощь, — отрезал Блейз, не оборачиваясь. Его тон не оставлял сомнений. Мадам ретировалась, тихо прикрыв дверь.       Он остался один. Тишина комнаты была обманчива, ее пронизывали гулы всего дома. Блейз подошел к окну, глядя на грязную задворную улицу. Он ждал не с волнением, а с сосредоточенностью хирурга перед сложной операцией. Он пришел не за утехой. Он пришел за подтверждением. За тем, чтобы снова увидеть тот огонь и измерить его температуру в этих, новых для него, стенах.       Дверь открылась без стука.       Блейз обернулся.       Вирджиния стояла на пороге. Она была одета в простое, темное платье без украшений, слишком свободное, чтобы быть соблазнительным. Ее рыжие волосы были тускло-медными в тусклом свете, собраны в тугой узел, открывавший худощавое, бледное лицо. Синяки под глазами почти сошли, но тень их осталась. Она не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен куда-то в точку на стене за его спиной, пустой и отстраненный. Она была здесь телом. Но ее воля, та самая, что горела яростным огнем, была спрятана глубоко внутри, за слоем льда.       — Войди, — сказал Блейз. Его голос прозвучал громко в тишине.       Она вошла, закрыла дверь. Движения ее были механическими, заученными. Она остановилась в нескольких шагах от него, все еще не глядя в лицо.       — Мадам сказала, вам угодны особые услуги, — ее голос был глухим, лишенным каких-либо интонаций. Отработанная фраза. — Я должна раздеться?       В этом вопросе, в этой готовности к процедуре, было что-то унизительное. Не для нее. Для него. Это превращало его замысел в банальность. Блейз почувствовал острое раздражение.       — Нет, — ответил он резче, чем планировал. — Не должна. Садись.       Он указал на кресло у камина. Вирджиния взглянула на него, и в ее зеленых глазах на миг мелькнуло недоумение, тут же погашенное все той же пустотой. Она повиновалась, сев на край, спина прямая, руки сложены на коленях. Поза послушной куклы. Это было невыносимо.       Блейз остался стоять, рассматривая ее. В этом свете, в этой убогой роскоши, она казалась еще более хрупкой и одновременно — более жесткой. Призрак, запертый в клетке из бархата и пыли.       — Посмотри на меня, — приказал он.       Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, она подняла на него глаза. И тогда он увидел это. Глубину под ледяной коркой. Ту самую ярость. Не направленную на него, а тлеющую внутри, как раскаленный уголь под пеплом. Она ненавидела это место. Ненавидела его. Ненавидела необходимость сидеть здесь и ждать его прихоти. И эта ненависть была единственной живой, подлинной вещью в комнате.       — Зачем вы пришли? — спросила она вдруг. Ее голос все еще был тихим, но в нем появилась трещина, сквозь которую пробивался тот самый огонь. — Чтобы убедиться, что я на месте? Что товар соответствует описанию?       Он оценил прямой удар.             Неожиданный. Похвальный.       — Отчасти, — честно признал Блейз, делая шаг ближе. Он не касался ее, лишь изучал малейшие изменения в ее лице. — Мне было… интересно. Что происходит с волей, которую продали. Гаснет ли она. Или просто ждет.       — Ждет чего? — в ее губах дрогнула что-то, почти похожее на усмешку, но лишенное всякой радости. — Чуда? Рыцаря в сияющих доспехах? Он уже был здесь, ваш рыцарь. Оставил памятку. — Ее рука непроизвольно дернулась к ребру, где когда-то был синяк.       — Я не рыцарь, — холодно констатировал Блейз. — И чудеса — для глупцов. Я наблюдатель. Коллекционер.       — Коллекционер? — на этот раз усмешка стала явной, горькой и острой. — Коллекционируете разбитые горшки? Сломанные вещи? Здесь этого добра много.       Он наклонился чуть ближе, заставляя ее откинуться в кресле. Их лица оказались на расстоянии вытянутой руки.       —Я коллекционирую редкие экземпляры. Несломанные. Те, что выживают, несмотря ни на что. Это дорогой товар, Вирджиния. И крайне специфический.       Он видел, как по ее лицу пробежала волна гнева. Она ненавидела, когда его произносили здесь, в этих стенах. Это было вторжением. Похищением последнего, что у нее оставалось — ее имени, не «услуги».       — Вы заплатили за час, — прошипела она, сжимая пальцы на коленях до белизны. — Делайте, что пришли делать. Или уходите. Ваше философствование я не продаю. Оно не в прайсе.       Это был вызов. Чистый, неразбавленный. И именно ради этого он и пришел. Чтобы увидеть, как лед трескается, и сквозь него прорывается пламя. Он выпрямился.       — Ты права. Это не в прайсе, — согласился он, и его губы тронула та самая, отработанная, светская улыбка, которая здесь, в этой конуре, выглядела кощунственно. — Но я не пришел «делать». Я пришел посмотреть. И я удовлетворился.       Он видел, как ее охватывает полное, абсолютное недоумение, смешанное с новой волной ярости. Его поведение не вписывалось ни в один из сценариев, которыми ее научили отвечать. Она потеряла почву под ногами.       — Вы… что? — она встала, больше не в силах сидеть. — Вы пришли, заплатили бешеные деньги мадам Розмонт… чтобы посмотреть?       — Да, — просто ответил Блейз. Он наслаждался этим моментом. Он вырвал ее из рутины унижения, подменив ее другим, более изощренным видом беспокойства. Он заставил ее думать, гадать, ненавидеть не абстрактно, а целенаправленно — его, его деньги, его непостижимость. — И сейчас я ухожу.       Он повернулся к двери, ощущая на спине жгучую силу ее взгляда. Он дошел до ручки.       — Подождите, — ее голос остановил его. Он обернулся. Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки, и впервые смотрела на него по-настоящему. Не как на клиента. Не как на угрозу. Как на врага. Равного. — Зачем? В чем смысл?       Блейз Забини улыбнулся. Настоящей, холодной улыбкой, в которой не было ни капли тепла.       — Смысл, дорогая моя, в том, чтобы напомнить тебе, — он произнес слова тихо, но они прозвучали громче любого крика в тихой комнате, — что твоя ярость имеет зрителя. И что я могу позволить себе купить даже ее. Даже не прикасаясь к тебе. Подумай об этом.       Он вышел, мягко закрыв дверь. Он спускался по лестнице, слыша за спиной гробовую тишину из «лучшей» комнаты. Мадам Розмонта металась внизу с вопросом в глазах. Он молча бросил на стол еще один тяжелый кошелек — сверх оплаченного часа.       — За молчание, — бросил он, не останавливаясь. — И за то, чтобы ее больше никому не предлагали. Пока я не скажу иначе.       На улице он вдохнул холодный ночной воздух, от которого закружилась голова после удушья «Белого Эпикура». Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал леденящий, острый голод. Он прикоснулся к огню и не обжегся. Он лишь сильнее захотел его. Не погасить. Не обладать в грубом смысле. Контролировать. Направлять. Быть тем, от чьего взгляда этот огонь будет разгораться ярче — от ненависти, от ярости, от недоумения. Все равно.       Его кучер помог ему взойти в карету. Отъезжая, Блейз бросил последний взгляд на угасающий фонарь над дверью. Он оставил там не деньги. Он оставил занозу. Сомнение. Вопрос. И знал, что теперь они связаны невидимой нитью, гораздо более прочной, чем если бы он просто провел с ней час как обычный клиент.