Цветы на пепелище

«...Адриан впервые спускается в холодные сырые подземелья в пятнадцать. Так велит король, показывая, что в человеке есть нечто хуже способности убивать. Умение причинять иному боль есть намного страшнее. То переворачивает юноше внутренности, отравляет запахом крови и людским криком. От него ожидают лишь крепость в ногах, но Адриан знает, что однажды положение и собственный царь попросят больше, укажут выйти вперёд, надавить. Адриан знает, что рано или поздно отец потребует это умение вместе с крепостью в руке. Но ещё многие месяцы юный принц не спускается к пыткам вновь. Когда матушка узнаёт о том, на что Дарклинг велит ему смотреть, полгода они проводят, путешествия от Адены к Ос-Керво и Удове, где домом им становится княжеское имение господина Ланцова, что нравится юному царевичу меньше прочего. Адриан говорит себе, что понимает гнев матери и её обиду. Он знает и её сердечную нужду защищать своего сына. И многие месяцы, несмотря на то, что мальчик согрет обществом матери и близостью моря, ему стыдно признаться ей в том, что он хочет домой. Адриан желает вернуться к Дарклингу в Малый дворец — быть со своими друзьями, упражняться с опричниками, учиться у отца и вновь знать дом, в котором он любим...»

— «всегда слишком юн» (эпилог)

Соткан из отвергаемых истин

pov Алина

начало зимы – первые числа декабря

      Ярость и гнев, известно, рисуют алой краской. С той же на полах пыточных подземелий в Большом дворце разливается кровь. Она окропляет мыски Адриана, когда сол-королева зрит своего сына в одном из главных коридоров Большого дворца, отмечая являющийся за наследником смрад крови и землистой сырости, въедающейся в чёрный бархат его одежд. Алина узнаёт его, подпускает к себе подобно старому уродливому другу, которому не желает протягивать руку вновь. В редкие дни, когда положение Равки изъявляет ей свою нужду, заклинательница солнца сама спускается к темницам. Но кровавое бремя принадлежит рукам Дарклинга, и Алина не ищет ступени подвалов с тем годом, в который волки перестают грызть судьбы их людей. — Где ты был, Адриан? — молвит королева голосом матери, возлагая ладонь на щёку своего сына, едва мальчик склоняет голову, чтобы поприветствовать свою правительницу. Пара сударынь семенит мимо, останавливается с глубоким реверансом, но сол-владычица не позволяет отвести им внимание. Кварц глаз пред ней дрожит под светом люстр в ошеломлении. Человеческая мука способна отравлять разум сильнее яда. — Опричники схватили несколько шуханских шпионов в десятке вёрст от воздушного порта Ос-Альты... — Дарклинг это потребовал? — настаивает в спросе Алина, отводя струящиеся чернильные пряди с глаз своего принца. Их сила возвращает тепло его лицу, но его кожа холодна, когда заклинательница касается её.       Доверенные служащие при Дарклинге гриши никогда не перестают приносить в Малый дворец страшащие рассказы о том, насколько велика агония их врагов в тюрьмах дворцов. Не находится информация, которую сердцебитам Тёмного короля не удаётся заполучить, отчего даже среди воинов Тавгарада говорят – лучше пронзить остриём собственное сердце на поле боя, нежели попасть в плен равкианских гришей. И Дарклинг не пренебрегает ни одной из правд, с которыми недруги приходят на эту землю. Но требовать ему не приходится. Адриан тянется ко всему, что Беззвёздный отец волен в него вложить, и Алина не находит то, что способно это очарование и стремление раскрошить. Их дозволено только ограничить. Запирая рвущее сердце сожаление, девушка смягчает взгляд, позволяя тёплому солнечному блеску заполнить взгляд её ребёнка. Она не возложит вину на него. После родительница объяснит ему, почему не прощает и не отпускает решение, отводя ему недопустимость. Но сперва она спросит о вековой мудрости и праве, которое направляет руку их властителя, когда он смеет это выбрать.

•

      Дарклинг не умолим. Алина берёт от того равную долю прежде, чем мужчины протягивают ей корону. Упрямство, твёрдость взгляда – они направляют силу, подчинённую молодому людскому суду. И сол-королева не признаёт необходимость, которую диктует Тёмный царь. Она её к своему сыну не подпустит. Их народ твердит, что через несколько лет Адриан станет мужчиной, обратится юношей, на которого станут поднимать головы. Но сейчас перед ними предстаёт лишь мальчик, место для которого не должно находиться пред стенаниями равкианских врагов. Алина выбирает мир Равки: переламывает кости под камнями часовни и изжигает себя под натиском третьего усилителя, что окроплён кровью её возлюбленного. Она голодает в бессилии и умирает в рождении этого дитяти, касается его бездыханного тела прежде, чем волки приходят на равкианскую землю, оставляя на предплечьях заклинательницы солнца невидимые линии шрамов. Алина принимает Дарклинга, выбирает мрак, что становится пристанищем для чудовищ, в которых нуждается их народ. Она восстаёт против войны, принимая возложенную в её суть истину того, что мир всегда будет стремиться подчинить её своим нуждам, потому что творение создаёт её природу половиной древней силы, ждущей её на земле сквозь века. Но Алина борется за Равку и гришей и теряет не ради того, чтобы её ребёнку приходилось шагать сквозь изуродованный веками кровопролития камень темниц.       Адриан является символом будущего и олицетворением надежд для каждого ребёнка в этой стране. И родительница желает подарить ему милое детство, а не чудовищное представление о службе. Та растянется, объявляя себя вечной жизнью, но мальчик юн, Алина хочет подарить ему каждую человеческую меру, заключая в ту заурядную людскую радость. Но Дарклинг желает вложить в него то же, чему когда-то учит Багра, и ищет пути воспитать безразличие к людской боли. Заклинательница рассуждает, ей не отведено то допустить. Адриан должен понимать цену страдания, и ему следует знать значимость смертных трагедий. Злая нужда никогда его не настигнет, но Алина не может позволить своему сыну забыть, как тяжелы их потери и как значимы живые чувства, которые люди дарят друг другу. Ему не следует быть глухим к их крику, мольбам, прошениям и терзаниям, родительница наследного принца клянётся это никогда не допускать. Она не ограничивает время для его скорби, когда юная Мира Румянцева умирает годом ранее. Адриан прибывает к последнему дню её жизни и разделяет время несчастья вместе с княжеским домом. Утрата одинаково нелегка для них с юным Николаем Румянцевым, и Алина не пытается воспитать в своём ребёнке то, как смерть надлежит переживать. Поддержка знатного рода, учение сердцебитов его направляют в том, что орден живых и мёртвых понимает совершеннее прочего.       Но простить то, что Дарклинг смеет наказать, Алина не может. Он не уступит, сол-правительница не позволяет эту скользкую веру. Она не нуждается в его благом расположении, чтобы вести эту борьбу. Для неё находится иная ответная мера, что предстаёт правильной, когда королева занимает Зал военного совета в поздней ночи. Она не проходит вглубь палат, чтобы возложить руки на один из первых стульев, стену за которым ныне занимает знамя королевской семьи – солнце в затмении. Алина только поправляет на своих плечах тяжёлую ткань плаща, меховой воротник которого не перестаёт щекотать ей шею. Всего минутами ранее она посылает опричника к покоям принца. Адриан не спит в позднее время, заклинательница не ошибается в этом. Теперь, когда над Ос-Альтой правят монстры, а враг не ходит по равкианской земле, старшим ученикам-гришам нравится в ночи сбегать к городу: покупать выпивку, танцевать на площадях и гулять у главного канала. Возраст обязательной службы повышают, отчего теперь Малый дворец переполнен юношами и девушками. Они никогда не отказываются от увеселительных празднеств, баловства и проказ, особенно сильно злящих учителей и Женю. Алина быстро привыкает к тому, сколь многим из них её собственный сын становится предводителем и сторонником. Он редко бывает одинок. И вероятно, даже сейчас не проводит час один, давая голове и телу отдых после взятых днём книг, исполнения королевских обязанностей и учёбы в Большом дворце. Трудолюбие наследного принца велико, Алина редко находит в себе то же рвение к учёбе или обязанностям.       Её улыбка смягчается, когда Адриан распахивает высокие створы дверей обеими руками. Передние пряди его волос в этот час собраны в высокий хвост, а полы длинного кафтана покачиваются у босых ног. Одеяние оказывается надето поверх ночной рубахи. Низкие голоса опричников стекаются к порогу зала, а после затихают вновь, едва Адриан проходит внутрь, обтирая испачканные в краске ладони друг о друга. Его взгляд светлеет. Мальчик мог бы предположить, что его королева-мать приходит, чтобы известить о своём отъезде. — Дарклинг часом ранее отправился в Балакирёв. Я хочу, чтобы ты избрал зимние одежды, — просит Алина, обходя угол стола и придерживая в ладони подготовленные перчатки. — Лошади уже осёдланы, Хэлен ожидает нас у главных дворцовых ворот. Ты поедешь с нами, Адриан. Я желаю, чтобы ты сопровождал меня в путешествии. — Куда мы отправимся, матушка? — Сначала на юг, — рассказывает заклинательница. Её рука тянется вперёд, расправляет топорщащуюся чёрную ткань на плече своего сына. Его голова вздымается, он не перестаёт искать в своей родительнице ответ. Она полагает, отъезд сослужит им добрую службу. — На землю, где я родилась. После туда, где понадобится наше присутствие. Это правильно, Адриан, — слова вбирают твёрдость, стоит лоснящемуся любопытству отступить от юного лица. Мрак тени укрывает его в серьёзности, когда царевич сам судит о причинах. Они ему не милы, это приходится ожидать от мальчишек. — Так я считаю. — Они были шпионами, мама, — пятящийся шаг не следует за словами принца, пока тени подрагивают под ногами. Его руки замирают у боков. Дрожащие всполохи огня отражаются в обручах глаз. — Так следовало поступить... — Наши поданные сделали то, что следовало, — соглашается Алина, невыразительно кивая. Признать необходимость отбытия тяжело, но это противостояние скрывается, когда ладонь родительницы ободряюще ложится на щёку Адриана, зовя его прикрыть глаза, прильнуть к разделённому ими солнцу, что бьётся под кожей. — Но ты не должен был там присутствовать. Ты не палач. Ты пока не солдат, — посмеиваясь немо, Алина морщит нос, передразнивая меру, с которой её сын выпрямляется, стремясь утвердить о необходимости службы. — Ты лишь мальчик. Для всего есть надлежащее время. Ты не должен знать эту поганую нужду купаться в людской боли, чтобы быть хорошим принцем или достойным сыном. Ты не должен выслуживать эту кровожадность перед ним. — Но мы.., — тень обрисовывает глаза Адриана глубоким серым, когда он отводит голову, смотря на пустующее полотно стола в Зале военного совета, вынуждая разделить воспоминание. За одним из тех стульев Алина впервые направляет его руку. Помнится, тогда ему не поддаются шуханские иероглифы. Но заклинательница отвергает страх, который находит в растянутой между ними связи. Ужасы детского сердца в памяти их обоих заключены. — Ты не можешь сбежать. Я не хочу войны. — Войны не будет, Адриан, — глаза мальчика распахиваются со смехом своей матери. — Не сегодня. Я не сбегаю. Я не обязана рассиживаться в этом дворце и всегда ходить под руку с королём. И если твой отец посмеет с этим не согласиться, начало войны будет принадлежать ему. — Почему ты наказываешь меня? — Наказания не будет тоже, — Алина спешит покачать головой, когда с очередным вдохом её грудь замирает в боли. До сих пор она не встречает того, кто мог бы понять любовь Адриана ко всему, для чего люди избирают ужасающие понятия. Его привлекает прекрасное, и монстры ему то же родны. Алина не способна отвести ему кару за то, что сотворено руками Дарклинга. Она всегда подарит ему милосердие и не поскупится на прощение. — Ты не прервёшь обучение. Я надеюсь, некоторые месяцы мы сможем занять Ос-Керво, и ты получишь необходимый опыт там. К зимним празднествам Анника сможет прибыть. Нам обоим необходимо время вдали от дворца. — Но не вдали от отца, — плечи Адриана вздымаются высоко. Алина не утвердит, как долго они пробудут в путешествии, но она никогда не допускает иное. Непримиримость её сына принадлежит не стенам дворца или заливистому обществу друзей, ему претит быть оставленным единственным, что вечно подле него. — Я не смогла бы разорвать эту связь, даже если бы когда-то возжелала, — перебирая под пальцами ровный бег сердца, заклинательница опускает руку на грудь сына. Полотно роскошной ткани норовит ускользнуть из-под ладони. — Ты никогда не будешь одинок. Но если разлука станет для тебя невыносима – мы вернёмся, я обещаю. — Я сменю одежды, — опуская голову, Адриан отворачивается к дверям, заставляя Алину поджать губы.       Так откланиваются перед королевой, и она совершенно не взращивает вкус к чинным мерам. Но юный царевич судит, решение это принадлежит сол-правительнице. И она столь сильно желает убедить его в том, что эта забота всегда будет рождена от матери. Адриану не в каждый из дней придутся по сердцу избранные меры, и Алина протянет руку каждой из них, если узрит в них благо. Но невесомый порыв заставляет её обернуться, когда Зал военного совета погружается в одинокое молчание. Тени позади остаются недвижимы, только своя собственная норовит погнаться за солнечной властительницей. «Я мог бы думать, — голос Дарклинга ложится к её ушам. Чудится, сама колючая прохлада его близости обласкивает шею, точно властитель всех тварей говорит над плечом своей королевы, — что ты объявляешь войну, Алина». — Ты иное не ищешь, — фыркающий звук срывается с губ, замирая в стенах дремлющего дворца. Дарклинг в нём прикладывает руку к каждому камню. Заклинательница ждёт, её монстру отведено похвалить избранное время. Допусти она его присутствие в столице, Алина могла бы ожидать погоню – немилый образ Тёмного покровителя, идущего сквозь тёмный лес на вороном жеребце, чтобы вновь привлечь свою властительницу ко дворцу и не позволить украсть мальчишку-наследника. — Уверена, несколько писем не будут тяжелы для твоей руки. Или ты боишься, что их перехватят? — прикрывая глаза, женщина устало запрокидывает голову, улыбаясь царствующей над Ос-Альтой ночи. — Возможно, сожгут. Так бы ты велел сделать. Так ты сделал, — огрызается Алина.       Пергамент сух под её пальцами в памяти о письмах, которые никогда не покидают стены этого дворца. И Дарклинг собственному преступлению не отвечает, провожая молчанием к завывающей пурге ночи. Она навсегда утаивает в себе рёв монстров.

•

      Забава велика, терпеть требующих празднества большого Зимнего бала дворян Дарклингу придётся одному. Пожалуй, Алина находит щедрую отраду в мысли, что одну из длинных декабрьских ночей равкианский царь проведёт, отбивая вопросы любопытствующих чиновников и недругов власти – господ жадных до шанса заполучить союз солнечной королевы против правления Чёрного Еретика. Зоя рассуждает, её правительница находит кладезь смелости для того, чтобы оставить внимание к властолюбию Беззвёздного. Но Алина не намеревается допускать равнодушие. Равка им его не позволит. Испробуй Дарклинг утаить указы или ответить на войну на юге, сол-королева отыщет способ об этом узнать. Им заучена эта настойчивость. Завлечь заклинательницу солнца непростительностью решений легко, это она могла бы ожидать. Но амбиции и болезни Равки для них обоих в равной мере велики.       В это время их страна ведёт строительство второго гришийского дворца в Адене, прокладывает новые дороги для Бегунков и расширяет действие воздушного флота. Нейтральные земли на северной границе с Фьердой не перестают терпеть осаду и отданные королём Расмусом приказы против Равки и её народа. Правление монстров не позволяет солдатам и охотникам с севера проходить внутрь страны и нести с собой губительное пламя, но их правительство не перестаёт пытаться напомнить о том, что Фьерда никогда не примет взращённый на земле ведьм порядок. Укреплённая шпионская сеть и союзы на севере помогают следить за тем, чтобы клетки Джерхольма никогда более не знали ногу гришей. Но уберечь их жизни удаётся не всегда. Керчия требует от Фьерды упразднения деятельности дрюскеллей после того, как их преступления возрастают на острове и западном континенте. Но торгаши не стремятся заботиться о том, какие зверства охотники творят на своей земле. Равка не перестаёт пытаться укрепить для гришей пути в страну, но находятся и те, кого схватывают во фьерданских домах или в бегах к безопасности Малого дворца. Молодой король на севере имеет исключительно провокационный гадкий нрав в том, как отказывается передавать пленных, обвиняя их в первых преступлениях и казня прямо у равкианских границ. Столкновения в это время часты, пусть и теперь они не смеют отбирать жизнь с истерзанной войной земли.

«...Шуханцы напротив остаются людьми мудрёными и бесконечно хитрыми. Они не целятся слишком высоко, зная, что правящая семья остаётся для них недосягаемой. Нападение на Триумвират — преступление сполна серьёзное, чтобы сделать заявление. Но даже тогда южане не приходят к торжеству с оружием, не подсыпают яды в бокалы господ. Они рыщут в домах. Наследник двух первых гришей в стране сполна громкая цель... Адриан настигает их, находя для себя одно из своих первых сражений. И пусть он был ещё не столь умел с мечом, тени оказываются для шуханцев в равной мере смертоносными. Царевич не придаёт значения ранам, когда марая рукава в крови, поднимает маленького Алексея на руки до того, как их догоняют лошади Дарклинга и господина Ланцова. Но ещё на пути ко дворцам его раны начинают нарывать, а в глазах темнеет от жара. И ныне юноша не знает, как тогда приходит к Малому дворцу. Он помнит всего то, что падает в руках матери, вспоминая указание Дарклинга о том, что сталь шуханцев нередко бывает отравлена...».

— «всегда слишком юн» (эпилог)

Соткан из отвергаемых истин

      Их положение на юге нелегко. Война в Шухане кровава и разрушительна, и обе королевы стремятся распространить её на Равку, являя всепоглощающую заразу, что сжирает в огне всё на своём пути. Союз принадлежит Эри, но он не защищает юг от смрада войны. Ветер приносит его из-за кряжа гор, зовя ожидать дым, за которым придёт и пламя. Недавнее преступление Макхи, что ударяет по Триумвирату гришей и крепко ранит Адриана, никогда не остаётся оставлено без ответа, обжигая опасения равкианцев в том, что их король созовёт армию на юге. Шесть месяцев минует со дня, в который наследный принц падает в болезни, проводя у постели почти четверть года и перекраивая понимание того, что даже здоровье гришей способно быть несовершенным. Рука Алины лежит в ладони Дарклинга, когда они не склоняются пред временем, отбирая у смерти недели, которые требуются для того, чтобы победить яд. Его вред требует терпение, крупицы которого незначительны, когда дитя в руках заклинательницы кричит от боли. Ей следует отвезти Адриана за пределы столицы, как только Дарклинг вновь обучает его ходить.

•

      Они посещают дом её тётки, куда Алина приезжает каждое лето. Там нос царевича пачкает сметана, а его губы блестят от масла за общим столом. Мальчик не стыдится выйти во двор, чтобы помочь старшим мужчина дома в делах деревни. Они вместе приезжают и в Керамзин, где дети не перестают пытаться окружить принца подобно диковинному гостю, что приезжает в их дом сотворять чудеса. И пожалуй, Алина ни на что не пожелает разменять часы презабавного ворчания, которое слышат стены приюта, пока Адриан не перестаёт следовать за своей матерью, едва она оставляет преподавателей, ища время с Малом. Доводится обещать, они встретятся вновь, как только Ос-Керво оставит нужду в визите королевы и своего принца.       За пределами города-порта Алину всегда ждут в удовском княжестве. Его главное обогащённое золотом имение возведено на скале пред берегом Истиноморя, где из-под особняка по камням бегут ручейки, исчезая в белом песчаном изобилии. Любовь к этому дому принадлежит и Зое – через землю проходят главные пути сулийских кочевников. От жаркого, обрамлённого палящим солнцем лета и исполненных бурями зим, Удова не богата зеленью и густо усыпана булыжниками в близости к северу. Белый камень имения щедро схож на мрамор, из которого возводят Большой дворец, а из земли бьёт вода, рождаясь в фигурах стоящих пред домом фонтанов. Растительность погибает в летнее время, отчего земля гладка под копытами лошадей. Треугольная крыша в своём богатстве скудно напоминает традиционную равкианскую, что становится домом для многих крестьян. Женя и Давид со своими детьми тоже проводят зиму в Удове, пока дворец в Адене не способен удостоить их теплом. Чуть больше четверти года проходит от рождения их дочери. Радость Николая велика, когда он может принимать их семью и Триумвират в своём доме, отчего Алина судит – для своей королевы в его княжестве тоже отыщется место. Народ не станет роптать о том, что правительница желает близость своего советника в неспокойное для южных земель время.       Алина верит, что не ошибается в том, что находит для своего сына. Человеческое учение не велико для вечности, но оно в равной мере значимо. Он должен видеть важность того, какую поддержку они разделяют со своими союзниками. Будущее Равки не будет написано одной рукой. Праздность жирных яств и поздних пробуждений не захватит Адриана, но однажды он узрит пользу в том, что Николай не решает пренебрегать временем с ним. Он находит час для того, чтобы поднять вместе со своим принцем меч или привлечь его к делам каждого западного княжества, стоящего у берега Истиноморя. Пятилетний Алексей всё ещё мал, и Ланцов избирает юного царевича для того, чтобы взойти с ним на корабль и научить обращаться с парусами.

— Когда ты прибыла к этому дому и впервые пришла в этот кабинет, — отстраняясь к спинке своего стула, Николай обводит взглядом собственные стены, пока его ладонь потирает лицо в одну из ночей. Полукруг закрытого балкона в его доме смотрит на бурлящее море, а свет ложится на их руки за работой у круглого стола. — Я осмелился думать, что ты предложишь мне ухватить план возвращения своего трона. Скажем, уже десять лет прошло, — мужчина мечтательно подговаривает королеву, пока светлое укрытое листками бумаги дерево рисует её отражение безмятежным, — ответим узурпацией на узурпацию. Ты знаешь, когда бы ты ко мне ни пришла, я бы согласился. — Веришь, я стала бы собирать сторонников для твоего имени? — хмыкающий звук замирает на губах, отчего Алина могла бы ощутить себя девушкой, смотрящей в нахальное лицо предлагающего ей сделку корсара. Но его волосы более никогда не обретают рыжий цвет, только нос остаётся сломан. — Сколько бы лет мне ни было отведено, я не стану служить принцам, проповедникам и королям. Ты думаешь, пожелай я того однажды, я бы поддержала тебя, Николай. Но пока народ Равки мирно спит в своих домах, ты не захочешь этой бойни вновь, — заключает женщина и улыбается затейливо, смотря на лиса-генерала из-под опущенных бровей. Они отяжелены долгим часом в обилии чиновничьих нужд. — Теперь ты знаешь вес этого мира. Цену их счастья и их покоя, — отводя голову к высоким дугам арок, Алина думает о любимой Ведьме бурь и дорогих друзьях этого дома. Когда-то и он узнает звонкий смех своих детей. — Разумеется, они никогда не станут целой Равкой. Они некогда не сравнятся в значениях с этой страной. Но в своём сердце ты понимаешь, что ты не смог бы поступиться их благом ради громких амбиций, как бы достойны они ни были. Когда по этому княжеству пробегут ноги твоих наследников, ты ни с чем не спутаешь это знание. — Что же, наш монстр не поддался бы зову своих амбиций? — Поддался бы, — соглашается Алина, отбрасывая перо и звучно вздыхая. Следует признать, ей хочется рассмеяться. Дарклинг столетиями живёт войной, и он понимает её больше других. Мир узрит ещё многие из его рвений, и заклинательница солнца встретит каждое из них, осудит. — Посему он и монстр. Никто не мог бы это оспорить.

•

      Анника охотно принимает приглашение о путешествии к берегу Равки, отчего Алина скоро перестаёт зреть своего сына рядом с делами дома. Хэлен более не ищет службу, которой царица могла бы её наградить. Четырьмя годами ранее девушка прибывает ко дворцу, взрослея перед своим названным братом. Её нрав норовит обрамить жизнь в Ос-Альте зовом долга. Но близость к проливной-фьерданке и младшему сыну дома Румянцевых привлекает Хэлен к дружбе. Они вместе спускаются к морю и ездят к улицам ближайших городов, играясь с болтовнёй, которую рождают визиты равкианского принца. Их разговоры никогда не стихают за обеденным столом, и Алине отрадно видеть, что речи её сына у вечерней трапезы принадлежат хохочущей девочке рядом.       Тяжёлая длинная коса Анники качается за её спиной, выглядывая из-под меховой шапки в один из дней, в который проливная тянет своего принца за руку посреди одного из тёплых залов, где трещит камин. Занимая диван и придерживая книгу в руках, Алина смотрит им вслед, разделяя взгляд с сидящей напротив Зоей. Сам дом вокруг них молчит, делая ребяческое лепетание единственным свидетельством чужого присутствия. Но юные не покидают зал, когда под свет его обширных люстр проходит пожилой мужчина – слуга дома, на чьи зимние одежды ложится снег. Он сперва надеется обратиться к госпоже своего дома и поворачивается к шквальной. Губы Алины приподнимаются в усмешке, когда Зоя резво кивает в сторону заклинательницы солнца и едва не отмахивается, не находя для себя заботу в спешке прислужника. Ей особенно нравится картина того, как на плечи подруги складывают обильную долю королевских забот. Но они не велики, пока старый слуга вертится на месте, не отдавая слово королеве, а завладевая вниманием своего принца. — Прибыл господин Румянцев, Ваше высочество, — мужчина склоняет голову. Улыбка оставляет лицо Адриана, когда он дипломатично заводит руки за спину, а его голова дёргается к коридору дома. Они не ожидают знатного гостя к середине зимы. — Он сейчас направляется к порогу дома и, если вы пожелаете его встретить, он будет ожидать вас там. Я уже известил господина Ланцова.       Прислужник кланяется глубоко, говоря перед Зоей, когда Адриан минует его фигуру. Анника за ним не спешит, летящими шагами пересекая зал, чтобы поспеть к окнам. Не ища уточнения для того, какого из Румянцевых встречают в Удове, Алина откладывает книгу и не отяжеляет себя прошением подать тёплые одежды, когда направляется к главным дверям дома. Высокий ворс положенных под ноги ковров мнётся под её шагом, а лампы мерцают тёплым масляным светом, когда сол-королева настигает Николая у первых лестниц особняка. Полукругом расходясь к верхним этажам, ступени смыкаются впереди, где за Адрианом не успевают закрыть двери. Позолоченные рукоятки переливаются, отражая белое полотно снега, когда Алина выступает к большому крыльцу дома. Мужчина рядом с ней сводит челюсти, когда морозный холод принимается терзать вольность избранных одежд. Солнце в это время года его не согреет, отчего на щеках Ланцова проступает густой яркий румянец. Подходя к перилам, Алина почти уступает нужде положить руки на укрывающий ледяной камень снег, когда заклинательница уводит взгляд вперёд. Королевская семья ответит на зов каждого Румянцева, но ради одного сейчас, придерживая тяжёлый ремень на своём поясе, Адриан поторапливает шаг. Юного Колю провожают от главных ворот усадьбы и ведут вокруг одного из фонтанов, когда Алина щурит взгляд. Грязь густо ложится на чужие сапоги, а плащ и алый кафтан сердцебитов обретают на юноше совсем неприглядный вид. Волосы предстают засаленными. Его колено не успевает коснуться земли, он намеревается поприветствовать своего принца прежде, чем Адриан настигает его, подхватывая за ткань на груди кафтана и поднимая из поклона. Румянцев сполна превосходит своего царевича в росте, но его голова падает мальчику на плечо, едва тот крепко обнимает своего друга за плечи. — Я кое-что сделал, Адриан, — парень всхлипывает пристыжённо. Мера того горька.       Никто не подозревает трагедии в доме Румянцевых, об ином Алину предпочтут известить. Но она возлагает руку на плечо Николая, пока снежники собираются в его золотистых волосах. Он не перестаёт принимать гостей. Но в присутствии старших господ не нуждаются, от присутствия принца и королевы не побегут на поклон даже к светлому князю.

•

      Нравы и порядки дворян никогда не кажутся Алине простыми. Чаще прочего она находит их нелепыми и непригодными в быте знатных господ. Жизнь при дворе им обучает быстро, пусть и заклинательница солнца редко находит себя в следовании востребованным нравам. Когда-то она является крестьянкой и картографом, не ждущим больше кружки кваса и куска заветренного хлеба. Откровение принадлежит Зое, в их королеве не тяжело узнать простолюдинку и солдата. Обе сути принадлежат и генералу-гришей, и могущественной княгине Удовы. Алина не желает их растерять.       Её сердце тяжело, когда устами Адриана звучит правда о том, какой стыд загоняет юного сударя Румянцева на дороге. Он пересекает верхом широкую часть Равки, а когда не обнаруживает своего принца в столице, отправляется на запад, останавливаясь в сёлах подобно беглому мальчишке. Семья сердцебитов не приближена к вере в святых, но ноги ведут Колю к исповеди. Ему не доводится отпустить смерть своей старшей сестры. И в эти старшие годы обещание скорой женитьбы тяжело для молодого господина, пока его утрата всё ещё свежа. Он торжеству дворян перечит, злится и посыпает пылью раздора решение своего старшего брата. Оскорбление для его княжны и названой матери велико, Коля резок и непростителен в словах, когда говорит о том, что почившие князь Николай I и княжна Ольга никогда бы не оскорбили так память своей дочери. Генерал Воскресенский, слышится, свидетельствует этому разговору, распаляя вздор. Рукоприкладством то не становится, Орден живых и мёртвых никогда не примет подобную низость мер. Но не получая ответную нужду защитить себя или ответить, обращаясь к их мастерству в брани, Коля наносит чужому благородному сударю несколько незначительных ранений прежде, чем покидает родовое имение, не ища дозволение своего князя. То является большим от понятия драки, о чём когда-либо доводится слышать среди приближённых ко двору господ.       Золотые ручки подноса покоятся в руках служанки, когда у порога кабинета Адриан подхватывает с них несколько начищенных перьев, скромную чернильницу и пару листов пергамента. Печать королевской семьи, звеня на цепочке, покачивается на его шее. Алина может доверить это письмо ему. Царевич сам пишет для светлого князя прошение не гневаться и предложение встретиться у берегов Равки, чтобы семья Румянцевых не мучилась переживанием о том, куда сбегает их младший брат. Они заслуживают знать, где он располагается. Коля не ищет своего принца от нужды в простом прощении или защите короны, он желает суда там, где его стыд слишком велик, чтобы просить прощения в доме своего князя. И юный сердцебит верит, что его царевич может быть справедлив. Сударыня Надежда Румянцева сейчас тоже заботится о младенце, её дому не требуются излишние переживания. Зоя не возражает щедрости, когда Николай объявляет, что они могли бы принять членов семьи Румянцевых в своём доме, чтобы рассудить ругань благородных господ.       Женя, видится, отыскивает в визите их крови первую отраду. В зимний час она вместе с Алиной занимает большие ступени дома в ясный морозный день. Воздух вокруг влажен, отчего холод особенно жгуч. Заклинательница придерживает на ладони небольшое солнце, к которому портниха не перестаёт подносить ладони, больше играясь, нежели желая согреться. Снег густым слоем укрывает плечи и капюшоны их плащей. Они не столь давно отсылают воспитателей и учителей, теперь наблюдая за тем, как маленький Алексей бегает вокруг фигур, которые Анника создаёт изо льда. Она сотворяет для него арки и невысокие столбы, собирая из снега воду и придавая ей форму. Рыжей голове мальчика никогда не удаётся угнаться за потоком. Хэлен растапливает для себя целую площадку у фонтана, когда сам царевич и сердцебит семьи Румянцевых пытаются послать в её сторону несколько снежков. Когда тепло вернётся в Равку, девушка сможет отправиться к дикому морю, чтобы встретиться со своей сестрой, но пока ей приходится зреть дурачество мальчишек. Алексей всё ещё юн, чтобы обучаться мастерству корпориалов, но видеть позволяют ясно, Коля опускается в снег коленями, держа мальчика за обе ладошки и нечто увлечённо рассказывая, пока их принц не садится рядом. — Мой сын, кажется, находит особый восторг в нашем принце, — стягивая с ладоней перчатки, признаёт Женя. Под лучами зимнего солнца витки её волос особенно ярки. Им редко удаётся провести день за детскими забавами. — Адриан говорит, что Алексей может позабыть его лицо с годами взросления, — детский смех звучит под спокойным небом вместе с голосом Алины, — но он всегда узнает его присутствие как усилителя. Сила впервые отзывается ему, когда Адриан защищает его жизнь. — Мне ли это не знать. — Близость властолюбивых царевичей плоха для тебя, — спешит утвердить королева.       Твёрдость заявления не закрепляется в её голосе. Она никогда не унижает стремление Жени и Давида занять дворец в Адене. Триумвират едино принимает решения, но в отсутствии Зои для них истлевает необходимость занимать с Дарклингом одни стены. Их дети вырастут в стороне от искушений Малого дворца Ос-Альты и близости своих монархов. Алина не пытается переменить чужое рвение к покою. Однажды она черпает от него и для себя. — Царевичей, королей и незнающих совести генералов, — придерживая свою подругу за руку, смеётся портниха, отчего маленький Алексей принимается вертеться на снегу. Он спешит помахать своей матери рукой. Нос мальчика красен, а на его перчатки густо налипает снег. — Ты меня убеждаешь, что здесь нет таковых. Но он то же не признает, — Женя кивает невысоко.       Ветер подхватывает витки её волос, низкое лучистое солнце заставляет их медь искриться. Алине отведено согласиться со скромностью правды. Адриан позволяет прорасти уважению к тому, что дорого сердцу его матери. Но он никогда не перестаёт смотреть на людей вокруг, как на врагов своего отца. Дарклинг не вкладывает в него иное, и люди не позволяют ему усомниться в правильности суждения. С истиной глубоко разнится причина, которая ведёт ногу Алины к этому дому. В нём на царевича редко взглянут, различая в мрачности одежд и силы величие монарха. В Удове ребяческий удел не перестаёт преследовать дела Адриана, столица того не дозволяет вовсе. — Не передо мной, — уточняет Сафина. — Не даже перед князем этого дома. Он становится взрослее... Мне нелегко понимать, что наш принц видит, когда смотрит хотя бы на моего ребёнка. Только ты знаешь правду, — рука портнихи несильно сжимается на плече, напоминая о когда-то подаренной Алине вере. — Я ей доверяю.

•

      Равка выставляет свои требования, Алина никогда не ошибается в её уставе, как и того никогда не допускают Дарклинг и Николай. Их страна требует к себе особую приверженность, не терпящую слабые нравы. Сол-королева сдаётся её заботе к началу весны. Правители Нового Зема ожидают прибытие представительства Равки из-за Истиноморя. Алина не упускает, Дарклинг намеревается отбыть туда один. Но указ царицы спешен, она просит посадить его корабль в порту Ос-Крево, не позволяя чудовищу роскошь вседозволенности. Едва ли во всём мире найдётся угол, в котором она могла бы скрыться от мрака. Он следует за ней по всюду и властвует на всякой земле, его тени не признают границы. Солнце и вторящая ему ночь делят одну связь мыслей, что никому не подвластна. Опередить её нельзя, и даже в вечность не вкладывают могущество ту превзойти.       Их царствующее бытие не перестаёт напоминать Алине, что её жизнь между тремя поделена. Окутывающие её связующие нити не знают правильного времени. Таинство их силы не предназначается рукам врагов. И даже в безопасности дома у берега Истиноморя заклинательница солнца не способна укрыться от их острой стали. Дети и юные уже расходятся к своим покоям в один из поздних вечеров, окутывающих Удову робким пением зимней ночи. Подхватывая с окаймлённого блюдца сладость, Алина сидит за карточным столом в большой гостиной, пока в руках Зои лежит пара карт, с которыми ей не терпится выгнать собственного мужа из-за стола. Игральный веер велик в руках Жени, а Давид не перестаёт смотреть в собрание на её руках, предлагая стратегии того, как они могли бы победить. От ушей не отступает тихий звон, с которым золото браслетов и наполненного сапфирами ожерелья покачивается с очередным движением Зои. Никто в мирное время не ищет для себя кафтан. Но смотря на свои колени, Алина ведёт ладонью по снежно-белой ткани, обшитой золотой нитью. Её подол отяжелён рисунком солнц и созвездий со сверкающими на месте светил прозрачными камнями. По плечам к высокому воротнику поднимаются строгие солдатские эполеты, а на груди явлены объёмные пуговицы. В них нет защиты, остаётся только явленная любопытству окружающих царственная роскошь. Вещь шьют специально к визиту равкианской делегации в Новый Зем. Старое правление Ланцовых безжалостно пачкает этот цвет в грязи, и Дарклинг не ожидает его, посему он кажется Алине подходящим. Она не станет подчиняться страху перед символами узурпированной власти. Суждение это подарено довольному роптанию монстров в час, в который голова царицы за карточной игрой дёргается в сторону. Чашка едва не падает с её пальцев, пока взгляд соскальзывает с остриёв каминной решётки на небольшую поленницу и размывается в огне. Мгновение под рукой не удаётся определить даже твёрдость стола, когда вертясь, Алина направляет силу к ладоням, зовёт переливающееся сияние играть на кончиках пальцев. Белый мрамор стен ей не чужд, но вдыхая полной грудью, женщина собирает сырой напитанный угольной пылью и кислым ароматом запах. Её рука рвётся к правой доле рёбер, когда поражённая жгучей болью Алина вскакивает со стула, вынуждая скромное собрание играющих встрепенуться. Николай зовёт её, а Женя подходит, чтобы поддержать за руку, пока ладонь не перестаёт ворошить ткань одежд на собственном боку. Кожу не пачкает кровь, а сол-правительница не терпит раны. Её пальцы ложатся на тёплый металл кольца, надетого на её руку Дарклингом. — Где ты? — невидящим взглядом смотря пред собой, Алина шепчет низко, обращаясь к связи.       Её нити с наступлением ночи норовят обжечь. Мука скрывается так же быстро, как и приходит, возвращая взору заклинательницы образ комнат, но она запоминает смутный вид чужого леса и гор. Их красота ни в чём не схожа на равкианскую. Не так давно министры Эри требуют о встрече с Дарклингом в Шухане, но мерзавец никогда не предупреждает о своём отправлении. Отсутствие королевы во дворце дозволяет ему поганую вольность. Равка встретит своего царя со свежим шрамом на теле, хоть и ловушке шуханцев не удастся его убить. Лежащие на сердце Алины нити недвижимы, только слабая рябь пробегает по ним. «Твоё переживание лестно, моя Алина». — Кто-то вновь пытается облегчить существование Равки и освободить один из тронов на вашем королевском помосте, Старкова? — спрашивает Зоя легче других, слыша вздох заклинательницы и не отпуская карты из своих рук.       Но придерживая руку Жени, Алина заверяет их, трагедия к досаде Николая и самой Ведьмы бурь не случается. Монстры, известно, истекают чёрной кровью. И бытие награждает святую спасительницу беспомощностью, которую порождают расстояния. Она едва касается мягкой спинки стула вновь, когда шаг ног поднимается в коридоре. Прислуга не извещает о чужом визите. И Алина разворачивается к закрытым дверям гостиной прежде, чем Адриан распахивает их. Приличия невелики, наскоро надетая рубашка топорщится на его животе, а змейки сапог болтаются над подошвами. Эта связь и третьему отдана. Запал злобы вспыхивает на мальчишечьем лице, но он отступает, когда царевичу приходится отыскать лицо матери. Только его жест остаётся дерзок, стоит руке Адриана вознестись к южной стороне дома. Видно сводя брови, Николай прячет карты у колен, заваливаясь на спинку кресла, чтобы взглянуть на одно из многих сражений юности. — Мы должны быть там. Мы должны быть на юге и сопровождать Его величество в дороге, — колючий тон слов не позволяет Алине опуститься за стол вновь. Дарклинг будет говорить с Эри один, королева Табан ясно обозначила это пожелание. Но причина волнения, видится, нисколько не в нём. Заклинательница отмечает, её сын не просит о скором отъезде в Ос-Альту, но он никогда не перестаёт искать предлоги – необходимости их возвращения. Меру эту Дарклингу надлежит похвалить. — К летним празднованиям мы могли бы вернуться в Большой дворец, матушка. — Конечно, — мирно улыбается Алина. Надежда согревает лицо Адриана. — Я попрошу подготовить для нас лошадей, как только монстры слетятся к моим ногам, а их господин преклонит предо мной колена с прошением о прощении на устах, — мальчишечий взгляд оставляет женщину, когда ноги юного гриша обвивают тени. Дарклинг никогда его не покидает. Но он не склоняет голову в раскаянии для того, чтобы вернуть своего наследника к стенам дворца. — Но сейчас он может вернуться в Ос-Альту и сколько угодно томиться в золоте и мраморе, пока не покроется пылью. Вот пусть служанки её и сдувают, если честолюбие его нрава выше понимания того, что он сделал.       Сапоги Адриана поворачиваются на месте, но он не замирает, когда Алина настигает царевича у дверей. Они вместе входят под скромный свет коридора, оставляя гостиную. Слышится, даже Зоя не стоит перед забавой Николая. Лис-генерал не упускает ни одно из слов в справедливом любопытстве и личной забаве. — Я не храню вину для отца, — молвит принц тихо. Он покачивает ладонью в воздухе, вокруг его запястья свиваются и юркают лоскуты теней. — Я храню, Адриан, — возлагая руку на плечо сына, Алина зовёт его остановиться. Мальчик пред тем не медлит. Тишина властвует в обилии убранства вокруг них. Адриан наклоняет голову, позволяя матери коснуться его лба губами. — Я всегда буду хранить, потому что чудовищам не отведено знать человеческие меры. И Дарклинг их не знает. Ты столь сильно желаешь отбыть обратно? — Они твои друзья, — неожиданно замыкая молчание, царевич взирает за спину своей родительницы, зовя её обернуться. Никто не ожидает их. Но некто закрывает двери. — Госпожа Сафина не знает покоя всякий раз, когда я хотя бы прохожу рядом с колыбелью её дочери. Она считает противоестественным то, что я мог бы обнаружить силу в этой девочке. Уважение к тебе никогда не заставит генерала Назяленскую перестать презирать моё присутствие. Она не таит ненависть, я понимаю, — спешит исправиться Адриан. — Но она меня не любит. Они меня терпят и дарят убежище в этом доме только из-за тебя. Но я могу подождать, если ты не желаешь возвращаться со мной. Я не хочу, чтобы ты плакала по ночам, мама, — признание заставляет Алину вздрогнуть. Она не блуждает по дому в беспокойные ночи, не желает, чтобы прислуга дома болтала о душевных терзаниях королевы и ужасе того, кому они предназначаются. Женщина зовёт саму ночь своим мужем, и он у неё отсутствует, когда над горизонтом закатывается солнце. — Ты нуждаешься в нём. Ты гадаешь о том, почему отец молчит. Ему ли не знать всё о терпении, правда? — Дарклинг... Несказанно горд, — Алина надеется избрать подходящее слово.       Её пальцы откидывают непослушные прядки волос с лица Адриана. От скольких преступлений ей предстоит его уберечь? Святая клянётся, нога её сына вновь не ступит к темницам дворцов. Она всегда изберёт для него благо, разменивая личные удовольствия и страсти. Улыбка не чужда заклинательнице, когда тени крадутся к одному из её запястий. Они с кровью от одного мерзавца переданы. К весне в Равке жизнь только начинает расцветать, холод всё ещё отступит не скоро, обозначая себе неподходящим для дороги временем. Но его наречено найти. Быть может, конец летних праздников нелёгкому выбору подходит, так определяет Алина, когда предлагает сопроводить Адриана к покоям. Сами глаза его улыбаются, пока мальчик не перестаёт подсматривать за своей матерью, разделяя молчащую в груди мысль. Заклинательница солнца прибудет к столице с желанием своего наследника. Но Дарклинг эту победу себе заберёт и в одной ладони раскрошит, определяя отъезд своей королевы незначительной половинчатой мерой.

•

первые числа июня

в Большом дворце

      Порог кабинета замирает в безмолвии, когда слуга закрывает за Алиной двери. Густящееся молчание скрадывает отдаляющееся звучание шагов в исполнении единственного отданного веления. Жизнь во дворце и королевский титул учат её тому, насколько велика скупая роскошь приватности и личного дела. Всё, что является частью жизни царицы, подлежит людскому рассмотрению. Опасения заклинательнице не близки, но она не предпочитает кормить любопытные взоры тем, что рождает разделённое ей и Дарклингом единение. Алина понимает жадность лежащую и копящуюся клубами вокруг её сердца. Разворачиваясь на пороге и отпуская удерживаемую в ладони ткань юбки, девушка чувствует, как её дыхание дробится, наполняясь внутренним жаром, которым напитываются мышцы. Отведённый королеве кабинет предстаёт душным, морящим своей теснотой, когда бегущее в жилах солнце возрастает в танцующем ритме. Оно отвечает на чужое присутствие и играется, обнимая внутренности плещущимся поющим чувством. Сила заклинательницы воспевает общество Дарклинга, отвечает ему первой, встречая в безмятежном радушии. Исходящий от мужчины зов естественен: его нити обвивают тело, их натяжение становится крепче, делая себя осязаемым в тонких ободках тяжести, лежащей на следующем шаге и вознесённой руке. Тысяча вёрст и сотня дней отбирают у Алины память о растущей полноте окружающего. Дарклинг порождён самим творением, и мир преображается с его близостью.       Обведённая золотом лепнина очерчивает стены кабинета и блестит ярче, чем способен драгоценный камень. Сочное обилие распускающейся зелени за раскрытыми ставнями веранды являет полотно жидких изумрудов, лежащих под снежно-белыми гребнями облаков. Их масса бежит по небу с неутихающим птичьим роптанием и шумом дворцовых улиц. Опускающееся над горизонтом солнце наделяет небо нежными лиловыми и пурпурными цветами, складывающими нарисованный пред кабинетом пейзаж. Дерево стола вместе с ним обретает багровый тон, а белая ткань кресел являет себя молочным оттенком. Детали, хрупкие мазки художника горят сквозь полотно вывешенной картины, рождающей первые равкианские плавания на одной из стен, противопоставлением к которой диск затмения взирает на живую вечность с другой половины комнат.       Тягость напряжения отступает, стоит Алине взглянуть на плечи Дарклинга. Они в этот час развёрнуты за спинкой её стула. С жаром лета блестящий чёрный шёлк ткани липнет к его коже, тонкими линиями обводя рисунок сильных мышц. Заклинательница не ищет взглядом место, куда ложится его кафтан. Она зрит только, как неровная линия воротника обводит его шею. Застилая бледную кожу, прямые уголки волос норовят коснуться его так, словно мужчина не избирает подстричь их к началу тёплого времени, что его королева привыкает ожидать. Лежащее в руке Дарклинга пристрастие власти всё ещё не покоряет кабинет. Несколько стопок с раскрытыми письмами накладываются друг на друга у края стола. Пергамент отяжеляют чёрные восковые осколки печати с отмеченным на ней рисунком затмения. Их окружают свитки – наброски предложений и нужд их народа. Бумаги присылают для предоставления королевских указов и составления необходимых Равке решений. Пред стулом под предплечьями Дарклинга расстелено кожаное усыпанное кляксами чернил полотно. Несколько лёгких и сломанных перьев брошены в стороны вместе с любимым кинжалом, перламутровая рукоять которого отмечена оленьими рогами. Мановение приходит скоро, рука Дарклинга норовит лечь на него, но вместо того она подхватывает лоскут чёрной мерцающей ткани, оставленным на столе с приездом солнечной королевы и отданным Женей в день, в который они отправляют прошение пошить новую одежду. Алина передаёт портным пожелание о белом кафтане, но один образец просит отнести в её спальни, пока проживает в Удове.       Гадает ли Дарклинг о нём? Пытается ли рассчитать, почему его заклинательница солнца отдаёт предпочтение заурядному куску ткани? Зрит ли он, как сильно она сжимает негодную тряпку в ладони в редкие вечера, надеясь, что она обратится куском от него самого? Алина не берёт ничего от Дарклинга, когда покидает Большой дворец. И в дни, в которые его отсутствие съедает её изнутри, заклинательница утыкается носом в материал, обнаруживая его недостаточным для всего, чем является её Тёмный король. Тому не удаётся даже отпугнуть кошмары, терзающие святую на холодной постели. Но избранный им чёрный цвет наиболее ярок теперь, когда Алина зрит его возложенным на мужчину. Ни один лоскут ткани не возвращает ей его запах, который таят комнаты, помнящие о присутствии равкианского царя и говорящие о своей принадлежности ему. Алина не чувствует его сейчас. Она вдыхает полной грудью, признавая напитанный цветущими ароматами воздух и пьянящий плотный запах чернил. Хрустящий под пальцами Дарклинга пергамент вынуждает вздрогнуть.       Он знает о её присутствии, но он ему не отвечает. Александр не понимает разлуку, заклинательница это знает. Название той рассыпается в веках и крошится, отбирая человеческую слабость, освобождая. Но мужчина знает вес отсутствия, которым Алина решает его удостоить. И с началом зимы она не уходит одна, она забирает с собой Адриана. Немилый корыстный нрав одиночества ледяным пламенем обжигает пальцы. Девушка желает его для Дарклинга – хочет это наказание для него, ища веру в то, что хотя бы эта мера способна быть для него поучительной. Он редко ошибается в том, что его сол-королева намеревается делать. И он не хранит к этому милость. Заклинатель способен уважать этот шаг и взвесить сам выпад, но он никогда не будет щедр для прощения. За подобной мерой всегда следует встречная, Дарклинг её не сдержит. Он её направит, взращивая войну, которую Алина выбирает, не спеша дозволять ему то, чего человеческий порядок не допускает. Этой борьбе – стремлению к равновесию, отведены века, но заклинательница слышит её молчание, едва ей доводится склонить голову набок. Ровный тёплый тон низкого солнца ложится на алебастровую кожу Дарклинга, сглаживая тонкие линии шрамов. Движение его пальцев заключено в точность. Алина ждёт, что выражение его лика перемениться, едва он посмеет уловить то, о чём она думает.       Тени вокруг не являют живое трепетание, которым царицу награждают вечера. И теперь она зрит прозрачные лоскуты мрака подчинёнными своему господину. Он остаётся нечитаем, заточён в выкованную веками сталь своего чудовищного естества, которому наречено ужасать и привлекать живое. Года крадут вес его присутствия, обнажают его тем, что Алина привыкает называть родным. Её собственная сила норовит потянуться к нему, обрамить их единение играющими переливами солнечных лучей. Девушка позволяет связующей нити вздрогнуть, надеется рассмотреть, что мановение отразиться в Дарклинге. Но его фигура остаётся непоколебима, отчего сол-королева уступает доброй нужде оскалиться. К началу прошедшей зимы война на юге и болезнь Адриана учит Алину слышать таимые мраком намерения, дарит ей последовательность его мыслей, нить связи между ними натягивается крепко. Но сейчас она мужчину не слышит. Чувствует только, как его грудь вздымается с ровным дыханием, хотя скверне в этот ранний час отведено окрасить его кончики пальцев.       Заклинательница не старается придержать шаг, когда преодолевает пустующую долю кабинета. Она смягчает нрав движения только в близости стула, когда её колено ложится на заднюю долю сиденья, а пальцы соскальзывают с резных столбиков, опускаясь к крепкой прохладе плеч. Алина почти не осязает прокатывающееся под кончиками пальцев напряжение, когда опускает губы над воротником Дарклинга, целуя тыльную сторону его шеи. Её нос перебирает короткие пряди волос, собирая неиссякший банный древесный запах, и девушка кладёт уста ниже, обводя под ними кожу. Улыбка расходится на её лике, едва она подцепляет терпкий хвойный аромат, которым напитаны бархатное полотно кожи и шёлк одежд. Пальцы проскальзывают по ткани, и Алине удаётся придержать спинку стула под собой, когда Дарклинг встаёт. Смех норовит замереть в горле, отчего заклинательница склоняет голову в улыбке, не спеша отстраняться, пока её пальцы грозят оцарапать ногтями дерево стула, выдавая истину того, как неуступчиво она вцепляется в замысловатую резьбу.       Сол-королева не торопится обернуться, но она слышит властный отделяющий ропот шага, пока на её губах замирает испитая от чужого загривка прохлада кожи. Алина знает, как стремительно одиночество обтачивает заключённую в Дарклинге безжалостность, заключает человечность в камень и раздирает зачатки милосердия на лоскута. Но заклинательница их не ждёт и не ищет, не отделяя от людского естества природу монстров. Она с той же – равно ему, льнёт к чудовищу, перебирая его настроение, что растекается под собственной кожей. Намерение наго перед Дарклингом. Алина не ищет кроткую ласку встречи и не таит надежды о прощении. Она хочет только, чтобы заклинатель вернулся к столу, признал значимость её присутствия. Из всех кар равнодушие нарекают худшей. И монстры в этот час играются с таинством того, как сильно оно их владычице ненавистно. — Не так, — холодный тон речи зовёт девушку повести головой.       Дыхание пропадает, когда она спешит обернуться, рассмотреть в своём правителе истину того, чему принадлежат его слова. Но играющий за дверьми веранды ветер окатывает грудь прохладным воздухом, заставляя захлебнуться, когда мгновение укрывает спину Алины близостью Дарклинга. С её губ рвётся высокий вздох, когда поцелуй ложится на позвонки её шеи, собирая над плечами плескающееся солнце, что горячим пылким жаром прокатывается вдоль спины, легко заставляя ноги ослабеть. Они грозят подломиться, подпуская к себе дрожь. Распуская по венам мрачность желания, ладонь мужчины неспешно, мучительно тягуче отводит её волосы, позволяя Дарклингу вновь припасть к основанию её шеи. Скользя от рёбер вверх, его ладонь ложится к горлу, зовя откинуть голову вперёд и позволяя мужчине проскользить губами ниже. Алина беззвучно открывает уста, щедро беря от ласкового чувства. Она вдыхает глубоко, принимая то, как её тело и разум воспевают ощущение. Одно тепло и полнота губ, что привечает её, рассказывают девушке о том, что зовут прекрасным. Грудь и живот Дарклинга выступают за её спиной, и заклинательница желает взять больше от его кожи и человеческой природы. Его присутствие норовит позволить силе соскользнуть из-под кончиков пальцев и окунуть его мрачное обилие в золотистое мерцание света, которому тени никогда не поддадутся. Солнце не перестаёт разрастаться и рваться сквозь Алину, отвечая рассчитанным прикосновениям и вниманию чудовища, которого она зовёт своим, обращаясь к человеческому имени. Дыхание прерывается, едва рука Дарклинга обнимает её, подводя к его бёдрам и опускаясь к животу, приласкивая нижнюю долю, пока нос мужчины щекоча очерчивает линию её шеи. Он склоняет к сол-королеве голову, целуя место над ключицей и собирая губами правду того, как часто вздымается грудь его царицы. Алина хочет откинуть голову на плечо Дарклинга, найти рукой его загривок и прихватить его волосы, чтобы завладеть его движением. Время не ищет путь задушить вожделение. Оно густо стекается к животу, становясь сладостным и заставляя желать встать на мыски, вытянуться в ноющем страстном желании. Время делает его острее.       Прикрывая глаза, девушка упускает порядок шагов, которым Дарклинг подводит к столу. Она почти сбивает рукой чернильницу, стоит ему наклониться вместе с ней, удерживая сол-правительницу под своей грудью. Пергамент предупреждающе скрипит, стоит предплечьям Алины упасть на дерево стола. Она хлебает воздух, когда стыд окатывает её щёки жаром. В окнах дворца сад пред ней безлюден. Только само идущее к горизонту солнце взирает на них, когда рука Дарклинга ложится поперёк её груди. Сперва заклинательница ждёт, он выдернет ткань из-под пояса юбки, но вместо того его пальцы ложатся на застёжки. Они холодом прокладывают дорожку меж грудей едва мужчина приспускает блузу с её плеч вместе с рукавами нижнего платья, окутывая тело пьянящей прохладой. Стон растекается по губам, стоит влажным распалённым губам Дарклинга прихватить её оголённую кожу меж сведённых лопаток. Его ладонь обнажает груди, обводя под одной полукруг и несильно сжимая. — Ты желаешь, чтобы я так приветствовал свою царицу, — стены кабинета собирают вибрации ясного испытывающего голоса. Он в этот час прокатывается по позвонкам Алины, мучает и грозит воздух в ней удушающим маревом обратить. — Меч в руке меня тоже устроит, — дрожь ложится в речь правительницы. — И любимые тобой твари, сидящие у изножья моего трона.       Её звучание растягивается в сердечном усилии не утолить жажду монстров неприличием звуков, норовящих ускользнуть с её языка. Капли влаги скатываются к её пояснице в знойной близости тел, пока поцелуи Дарклинга обрисовывают дорожку, поднимаясь к затылку, где его зубы схватывают мягкое место у плеча. Кровь под ними пульсирует с контрастной нежностью чужих уст, под лаской которых Алина изгибается в спине. Ягодицы ложатся к его бёдрам. Ткань топорщится, цепляясь за пряжку ремня и предназначенные стали карабины. Леденящий холод колец высекает эфемерные линии на нежной коже её живота, приходя и остро скользя по коже, скрываясь за пленяющим теплом ладони, когда Дарклинг вновь приласкивает её грудь, едва его рука ложится под пояс юбки, отчего пальцы ног поджимаются. Алина пред собой едва отпускает край свитка прежде, чем сминает его, отталкивая в сторону. Её голос рождает короткие высокие стоны, когда Дарклинг ведёт вперёд, масляно проходясь с дразнящей лаской по желобку шеи и останавливаясь за ухом. Одна из его ладоней опускается с дуг рёбер к ноге, сжимаясь, пока пальцы оглаживают внутреннюю сторону бедра, играясь с перекатывающимся под кожей, чувствительным нравом силы. — Эта милость... Приятна, — упоённо выдыхает Алина. Она желает потянуться к спрятанным петлям нитей. Они за спиной удерживают липнущую к пояснице ткань юбки. Но рука под неистовой дрожью тела норовит подломиться. — Александр. — Не так ты звала, когда решила уйти, моя порочная святая, — отрезвляя сознание, голос Дарклинга опально разливается над ухом. — Как необыкновенно звучит твоя тоска, Алина. Как поёт нужда... — Нет никакой нужды, — заклинательница лживо и дразняще высекает мысль, замыкая слово отрывистым всхлипом. Поцелуи над её ключицей мягки – недостаточны для распущенного по ногам и животу милого терзания, от которого Алина норовит дерево стола ногтями изодрать. Кувшин милосердия пуст перед ней. — Её не было все эти месяцы. Тебе только нравится о ней мечтать. — И как много от неё сейчас слышат подданные этого дворца?       Излишне робкое оскорбление свистит на губах, оставаясь неизречённым, когда руки Дарклинга подхватывают бока заклинательницы, разворачивая её у стола. Ягодицы заваливаются на его край, когда Алина придерживает себя руками. Она не ищет побег, хлебая глотки воздуха, пока её нагая грудь вздымается высоко. Кожа норовит заалеть, а тёплый воздух щиплет губы. Девушка едва откидывает голову назад, позволяя волосам рассыпаться за её спиной. Жест истинно исполнен ленивым настроением, когда пальцы Дарклинга пробегают по её бедру, собирая измятую ткань юбок, но ту не цепляя, когда стан мужчины заключает сол-королеву подле стола. Время не переменяет его лик. Только вбирающее силу солнце обрамляет золотом изящество линий на его лице и скрывает за отблесками шрамы. Кварц его глаз ясен и окружён стальным холодом безжалостного настроения. Его не укрывают под маской неподдельного вожделения. Только яркая разлитая по его губам багровая краска рождает живость цвета на фарфоровой бледности кожи. Внимание ускользает, ведёт Алину к тому, как руки Дарклинга выдержанно ложатся за спину. Издёвки в том нет. Камень за грудью монстра направляет холодный расчёт. Контроль принадлежит ему, когда немилосердный царь не опускает взор ниже лица своей королевы. Он никогда не покажет ей непристойность. Но человечность не предназначается тому, с чем они отвечают на борьбу друг друга. — Почему..? — единственное слово ломается на губах, когда дрожь ног истязает Алину. Она заставляет себя выпрямиться, встать в полную меру и взглянуть на беспорядочно перевёрнутые предметы своего стола. Дарклинг ступает вдоль него. Треск ткани тих, когда он занимает ближайшее кресло, возлагая на него руки, точно находя подлокотники своего трона. — Ты можешь уйти, Алина. Но мне то же ты позволять не стремишься. — Три месяца, Александр, — злоба наполняет раскатистый тон голоса, когда заклинательница смахивает со стола какую-то склянку. Предмет всё ещё катится по полам, когда она говорит вновь. — Три месяца Адриан лежал на той постели и учился заново ходить, чтобы... — Я учил его ходить, — только ладонь Дарклинга вздымается слегка, когда он обрекается её напороться на ледяные пики его голоса, исправляет. — Потому что ты не могла выносить его боль, и никто из твоих друзей не собрал великодушие. — Не прошло и четверти года, ты запер нашего сына в пыточной, — шипит Алина, придерживая ткань одежд у своей груди. Гнусное чувство прокатывается по её горлу, и от него хочется взвыть. — Чего ради?! Для чего сейчас ему уметь владеть людской болью? У тебя наберётся ещё несколько веков, чтобы научить его этому. Так почему сейчас? Он ещё ребёнок. — Возможно, — женщина отворачивается, едва уголки чужих губ приподнимаются в улыбке. Она не обманывает себя безразличным тоном слов и редким согласием, Дарклинг не склоним в этой правоте. — Но ни Фьерда, ни Шухан, ни Керчия, ни твои маленькие союзники, ни даже сама Равка никогда не проявят к нему милосердие, потому что он ещё ребёнок. — Я всегда покажу ему лучше, — шепчет Алина.       Её спина норовит подломиться над письменным убранством, когда она ставит обе руки на стол. Заклинательница моргает часто, прикрывает глаза, одними губами выговаривая веление слабость не допускать. Но горячая слеза скатывается по её щеке, царапая собой кожу и само сердце. Мрак свивается вокруг неё подобно пленительной клетке, но он расступается покорно под тихими шагами своего властителя. На щёки Алины ложится прохлада ладоней, и она не приказывает себе открыть глаза, когда Дарклинг привлекает её к себе. Невесомый образ его губ накрывает место, что вбирает окропляющую кожу соль, зовя зажмуриться, припасть к густому теплу груди. — Чего ты желаешь, Алина? — рука мужчины накрывает её поясницу, когда он приподнимает солнечную королеву над полами, шагая к облюбованному месту. — Цена гордости велика. И она будет только расти. Скажи, — ладонь Дарклинга ложится в её волосы, перебирая под лаской пряди, когда они опускаются в кресло. Ноги заклинательницы ложатся поверх его колен. — Этот урок предназначался мне или тебе самой? Эта погоня от неизбежного. Мечтание уберечь ребёнка от крови, что ляжет на его руки однажды. Желание доказать убеждение, что ты сможешь уйти, если увидишь в этом потребность. Ты рассчитываешь шанс того, что я совершу непростительное, и тогда ты будешь достаточно сильна, чтобы мне противостоять. Адриан мог видеть меня, когда пожелает. Но тебе ненавистно то, что я не уступил этому выступлению ради тебя. Ради твоей тоски. — И я надеялась, — перелив смеха разбивается над плечом Дарклинга. Сол-властительница цепляет носом его челюсть и прижимается к щеке лбом, когда садится у груди. Мужчина требует эти откровения алчно. — Я могла позабыть, как обожаемо для тебя это противостояние, — укачивая себя у бьющегося в груди чудовища сердца, Алина не сбегает, когда подхваченного им запястья касается поцелуй. Губы твердят над ним. — Ты начнёшь ещё не одно.