Цветы на пепелище

«…Пока земли Шухана горят в борьбе двух королев, в Равке подступающее пятнадцатилетие любимого принца и наследника царского престола отсчитывает три месяца, которые юноша проводит в постели, прикованный к покоям страшным и непостижимым для далёкого народа недугом. Придворные несут по стране весть, что весь горестный для целой земли час королева Алина не покидает сторону Дарклинга. На улицах шепчут — недуг единственного сына рождает в их солнечной царице любовь полную и зрелую. Правительница не делит ту с друзьями и поданными, каждую её часть хранит во взглядах, что предназначаются Королю монстров и всех тварей, пока Чёрный царь ищет пути вернуть своему наследнику здравие и сквозь муки ставит юношу на ноги. Говорят, сол-королева сердечно не терпит крики и страдания юного царевича, она болеет вместе с ним, и лишь подле мужа и его армии чудовищ её сердце успокаивается…»

pov Алина

      Начало лета приходит в Ос-Альту с шелестом прохладного ветра. Высокая трава раскачивается вокруг Алины, когда она прикрывает глаза, согреваясь в льющихся с чистого неба лучах солнца. Заклинательница слышит, вдалеке поднимаются звонкие перекрикивающие друг друга голоса детей, выбегающих на улицу с завершением утренних занятий. Юные гриши неизменно сбегутся к холодной воде озера, докучая бдительным нравам воспитателей и учителей. Они оставляют позади недавно восстановленное здание школы. Вокруг её главного здания всё ещё ведутся работы: общежития необходимо расширить, а осваивающим силу корпориалам и фабрикаторам требуются отдельные залы и мастерские. Даже теперь, когда детей переводят из Малого дворца, Алина приходит, чтобы послушать их голоса. Где-то девочка-шквальная спускает на дразнящихся ребятишек-корпориалов хлёсткий порыв ветра, а один из прочников переменяет цвет лепестков на сорванном цветке, чтобы удивить свою подругу. В последние годы гриши не теряют своих детей, и они не перестают прибывать в Малый дворец с теми, кто бежит из Шухана и Фьерды. Равка уважает доверие и тех, кто прибывает из-за Истиноморя, решая покинуть свои укрытия в Керчии и Новом Земе. Алина не ошибается однажды, решая, что у мира есть свой голос — песнь, написанная детскими голосами, их нелепыми невзгодами и радостями. Им рассказывают о настигающей их с рождением войне, и старшие гриши неумолимо говорят, что однажды многие из этих детей станут солдатами: защитниками своего народа и дома в Равке. Но обещание крепко, гриши неприкосновенны в оплоте безопасности, что возведён за двойными стенами Ос-Альты. История неприкосновенна, в год Гражданской войны Дарклинг нарушает эту клятву, окропляя стены Малого дворца кровью гришей, показывая, как дорого стоит отступничество и предательство того, что он им даёт. Тогда они обретают свою королеву и святую — пристанище для тех, кто боится, бежит, оказывается оставлен и отвергнут. Алина встречает безжалостную, ведомую нравом чудовищ руку Тёмного короля, не позволяя гришам бояться того, что значит природа Дарклинга и служба ему.       Ресницы заклинательницы дрожат, когда подломленные колоски наклоняются к ней, щекоча щёку. Жест истинно неспешен и ленив, когда Алина садится на лугу, расправляя под собой ткань кафтана. Его синий материал переливается в играющих на кончиках пальцев лучах солнца, вторя золотому рисунку, огибающему плечи. Вещь заказывает Зоя, подобно подарку передавая её после заключения договора о неприкосновенности равкианской земли на границе с Фьердой. Алина выбирает этот цвет, когда впервые ступает в Малый дворец, и ныне она носит его, когда посещает школу или уроки старших заклинателей. Природа их силы не схожа, но они все есть части одного. С полнотой воли Назяленская напоминает заклинательнице солнца о словах, произнесённых для неё в первую зиму после Гражданской войны. «Ты всегда будешь одной из нас».       Ветер подхватывает волосы Алины, когда она снимает со своей головы венок, придерживая тот на ладонях. Он тяжёл в её руках и вновь зовёт очароваться премудрым густым плетением. Девушка подсчитывает пурпурные и голубые острые лепестки васильков, глубокие соцветия колокольчиков, яркие алые головы маков, строгие колоски жёлтых ирисов и чистые белые вкрапления аниса. Заклинательница замечает множество цветов, столь ярко выделяющихся на солнце. Это полевые цветы, ни в чём не похожие на те — декоративные и привезённые из-за Истиноморя, выращиваемые в теплицах и дворцовых клумбах для развлечения придворных дам и знатных госпож. Они растут в Равке, встречаясь Алине, когда будучи маленькой девочкой, она сбегает из стен приюта на луг. Дарклинг возлагает этот венок на её голову подобно короне в последние недели весны. Жест, который предназначается его женщине, а не королеве. Алина сберегает многие из них. Их ночные прогулки в королевском лесу Ос-Альты. Его обведённая тенью фигура у кренящегося тополя, где Дарклинг наблюдает за ней, пока девушка решает рисовать на скрытом за территорией дворцов лугу. Молчаливое общество мужчины в одной из галерей Большого дворца, где Алина ставит свои холсты, а мрачный король садится в стоящее у окон кресло, придерживая в руках книгу или лист пергамента и редко позволяя заклинательнице узнать, наблюдает ли он за её рукой, направляющей кисть. Иногда они вместе выходят за стены Ос-Альты, направляя лошадей к ближайшим рекам, где они могут умыть лица и спуститься к бурлящим порогам. Несмотря на то, что им нечасто доводится делить одни покои или трапезный стол, Дарклинг не запирает её в обличье и статусе королевы. И тогда Алина вспоминает, что дворцовая жизнь тоже не заполучает его пристрастие или тепло чувств. Она является его долгом, стремлением и амбициозным обещанием — долей давно оледеневшей в каменном сердце мечты. Но сальное общество и возведённая правлением Ланцовых чрезмерная роскошь не заполучают чувства монстров. Заклинательница солнца заточает в памяти многие осколки человечности. Алина не стыдится истины, она ни с чем не желает их разделять.       Она вновь поднимает венок пред собой. Она думает сперва, Хэлен учит Адриана плести, делая сложным утверждение, что цветы собраны руками Дарклинга. Алина не желает, чтобы они увяли, и скоро относит венок в мастерские фабрикаторов. Его цветы умирают стремительно, но сила прочников заставляет их замереть во времени. Такую корону Дарклинг сотворяет для своей царицы. Зелёный обруч исполнен множеством цветов, которые не увидишь во тьме.       Алина не чувствует одиночество. Она его не помнит. Её грудь наделена полнотой присутствия, что никогда не покидает её. Смотря поверх покачивающейся травы, девушка направляет свой взгляд к черте дворцов. Адриан в это время находится в большой библиотеке царской семьи, где учителя говорят с ним о науках и политике. Алина ни с чем не спутает чувство того, что её сын находится рядом: улыбка редко покидает его лицо, а сила с каждым днём всё совершеннее расцветает в нём. Правда о благополучии растущего царевича ложится в его радость, услужливое счастье, здоровье и яркую живую горячность юных лет. Они изучают эту связь, выковывают её, разделяя мысли, память лет и всплески чувств, которые не удаётся удержать в сердце. Пока ни одному из них в полной мере не поддаётся мастерство Дарклинга запирать свою суть в собственном теле, не позволяя нитям связи обвить возведённые вокруг его груди стены. Но Алина не боится её, отвергая очередное предупреждение Багры. Связь усилителей становится сокровенным — тем, что не принадлежит понимаю отказников и гришей. Заключённая в кости Дарклинга сила бьётся вместе с её собственной. Алина стремится вознести руку, пропустить под пальцами лучики солнечного света, приветливо сливающегося с тёплым сиянием, исходящим от ладони. Она смеётся негромко, когда свет льнёт к её рукам, радуя сердце.       Равка позволяет Алине мечтать и задумывать. Перед началом урожайного сезона она отправится на запад — в Керамзин, и встретится с Малом. Когда в Равке начнёт холодать, их с Дарклингом будут ждать в Новом Земе для большого приёма, где равкианским чиновникам предстоит встретиться с фьерданской делегацией. Скоро Алина увидит Женю, чтобы сопровождать приготовления к большому летнему балу. Из-за угрозы с юга и войны в Шухане обожаемое господами празднование впервые решают проводить в главной резиденции Ос-Альты. Корона стерпит недовольство дворян, желающих встречать первые церемонии у моря — на юге и западе страны. Такова их осторожность. Недовольство королевы Макхи горячо и кроваво в это время. Действия и намерения шуханцев заставляют Равку ожидать покушение. Союз равкианцев с властительницей Эри ослабляет положение её старшей сестры, но до сих пор в чужой ожесточённой войне Равке удаётся избежать столкновения. Южная граница остаётся неприкосновенной за массивом гор Сикрузоя. Со стороны Шухана их занимают войска и укрывающиеся союзники Эри, не позволяя силам Макхи завладеть преимуществом у подножья кряжа.

pov Адриан

      Равка ждёт выступление шуханцев. Разведчики и доверенные шпионы шлют тревожные известия о намерениях властительницы Макхи — старшей из сестёр рода Табан, её чиновников и верных генералов. Война кольцами охватывает Шухан, когда разгорающаяся сила принцессы Эри поднимается в стране, от границ заключая сторонников королевы Макхи в плен Гражданской войны. Большой летний бал является одним из самых грандиозных празднований, востребованных старой равкианской знатью. Его ждут и планируют многие недели перед началом первого летнего месяца и главного урожайного сезона в Равке. И пусть витиеватые замыслы шуханцев никогда не измеряются величиной, обозначая себя тонкостью и оказанным влиянием, стратегия определяет, что союзники Макхи выберут это время, чтобы сделать заявление.       Адриану нравятся эти празднования: роскошь балов, их шум, многообразие лиц и увеселений, которыми легко удовлетворить человека. Мальчик обожает блуждать среди них, невидимым порывом скользя сквозь тени чужих превратных разговоров и являясь вновь, чтобы завладеть людским лицезрением. Адриану нравится разодеваться: поселять своё имя на устах болтающей знати. Память о юных царевичах — Николае и Василии, всё ещё жива в их умах, отчего противоречие людского суда не перестаёт быть увлекательно.       Пока музыка льётся сквозь просторные залы и открытые балконы Большого дворца, волосы Адриана оказываются заплетены в тонкие начинающиеся от висков косы, ложащиеся под корону. Рукава его белой рубашки не укрепляют строгими запонками у запястий, лепестки ткани расходятся вокруг них, обрамляя ладонь. Широкий пояс брюк лежит и узко обводит бока. Ровные дуги эполетов удерживают на плечах тяжёлую ткань короткого покачивающегося за спиной камзола. Его белый цвет пёстр среди танцующих гостей. Не одна рука в проходящий вечер норовит коснуться чёрных и золотых цветов на его груди. Адриан считает, их близость привлекает вовсе не блеск камней. С годами нечто переменяется в том, как знатные господа и дамы смотрят на него. Военные чиновники сомневаются в нём, когда Адриан уступает в росте и теле другим юношам, а женщины противоположно всё чаще предлагают ему руки своих дочерей, стоит музыкантам начать следующую композицию.       Белый мрамор колон поднимается вокруг мальчика, когда он отступает в их тень, обвивая себя мраком, чтобы взглянуть на плещущее жизнью общество. Яркий запах расставленных в вазах цветов отвлекает Адриана, зовёт взглянуть на пышные синие бутоны растения. Они напоминают ему об Аннике. Равка готовится к угрозе, и в уходящий вечер царевичу не удаётся пообещать, что в середине ночи он непременно сбежит от любопытства гостей, чтобы отыскать девочку в берёзовом лесу, где он бы догонял её меж стройных деревьев и целовал в обе щеки. Она не спит сейчас. Вероятно, сбегает из общежитий Малого дворца с остальными гришами, чтобы подсмотреть за большим балом. Старшие главнокомандующие гриши и знатные особы тоже приглашены к балу, гордо неся свои яркие цвета сквозь гуляющее собрание. Недовольные, не жалующие власть голоса всё ещё молвят дерзко, требуют представления, которые устраивают цари Ланцовых. Адриан помнит, однажды мужчина-инферн спрашивает у Дарклинга дозволение устроить действо, и тогда грузное лицо чиновника становится белее снега. Он быстро решает ретироваться прежде, чем гриш успевает поклониться своему королю. Правящая чета не станет развлекать народ, и от солдат Второй армии эту унизительную мелочь не потребуют тоже.       Закладывая ладони за спину, Адриан вздёргивает голову вновь, когда его слух поражают рукоплескания. Дамы под светлыми сводами дворца звучно ахают, а голоса мужчин рассыпаются лестными словами. Улыбаясь приветствующим его дворянам, царевич проходит вперёд, пока пары расступаются перед ним. Ему дарят множество красноречивых слов: о сиянии его лика и изящности склада. Но их яркость не сравнится с силой света, проливаемого на часы бала обществом царицы. Передаваемый слугой кубок холоден в руке Адриана, когда слегка склоняя голову, он проходит к центру залов, где высокие ноты скрипок тянут лирическую мелодию. Белый шёлк струится по полу, оплетает ноги королевы, когда она поворачивается вместе с музыкой. Золото переплетается с голубыми нитями, заставляя рисунок на подоле её платья оживать, пока спрятанные в её волосах драгоценные камни вспыхивают в свете люстр. Длинные узкие рукава касаются её запястий. Подпрыгивающие за спиной завитки волос описывают дуги. Поднося к губам холодное шумящее вино, Адриан хмыкает хмуро, отмечая, что один из генералов Первой армии приглашает его матушку к танцу. С годами она не теряет лёгкую долю раздражения и чуждых чувств, заключённых в высокое собрание, из-за чего мальчику не удаётся определить, что могло бы побудить её подать руку первому военному представителю, чьи года всё ещё не выделяют в волосах проседь. Его мать редко подарит этот жест политике и чаще решит только позабавиться, когда собрание министров окружит Дарклинга, оставляя царя позади.       Правда прозаична, Тёмный король стоит в центре членов военного собрания. Золото колец на его руке мерцает у ножки бокала, когда губы мужчины касаются кромки крепкого вина. Оливковые мундиры переменяются подле его фигуры. Несмотря на молодой неестественный лик Дарклинга, ни один господин не уступает сомнение, ни один не выражает пренебрежение. Их король вместе с мраком заклинает войну. Равной мерой тому чёрный мундир на его груди тяжёл, пусть и его бархат не пестрит вычурными наградами. Тонкий материал перчаток указывает Адриану на осторожность, которую мальчик в нарядности образа упускает. Власть любит руку Дарклинга, повинуется ему, пока каждая бегущая под ногами тень подчиняется его одобрению.       Покушения не предназначаются королевской семье, они это не ожидают. Это выступление не способно их уязвить. Но Триумвират признан священным самой Санктой-Алиной — правительницей Равки и защитницей народа гришей. Нападение на каждого его члена является преступлением первым и беспрецедентным. Адриан думает, это сполна достойная цель. Он не видит господина Ланцова среди гостей, но генерал Назяленская верно не позволит злому намерению врагов его ранить. В тот же час мальчик протягивает вперёд кубок, отмечая, что держа руку сударыни Ирины Румянцевой госпожа Сафина стоит по другую сторону танцующих. Её ладонь поддерживает тяжело налившийся живот, накрытый вздыбленной юбкой алого платья. Её единственному сыну — Алексею, не столь давно исполнилось четыре. Адриан видит его нечасто, пока члены Триумвирата в ожидании второго ребёнка занимают западную Равку в близости к Истиноморю. Они прибывают только к месяцу празднества, выбирая личный дом в верхнем городе вместо покоев Большого дворца.       Адриан идёт вокруг танцующих, до сих пор не встречая сопровождающего супругу Давида Костюка. Холодная горечь вина колет язык, когда кубок оказывается отставлен в сторону. Госпожа Ирина замечает его первым, приседая в неглубоком реверансе. Сеть рубинов пронизывает её косу золотистых волос, а прозрачная ткань платка обводит высокую шею, опускаясь к линии платья, скрытого за грузными полами кафтана. Тень обрисовывает на побледневших шрамах чёрные линии, когда уста Сафины складывают обращение. Воля крепка в её лице, и даже единственный глаз не назовут свидетельством слабости. — Леди Сафина, — приветствует женщину Адриан, не выделяя её положение, о чём не перестают говорить и спрашивать знатные дамы. — Я слышу, чиновники спрашивают о вашем муже. Надеюсь, господин Костюк находится в добром здравии. — Мы знаем сердца друг друга, — слова портнихи оказываются легки. — Он не любит шум роскоши и этих ночей, и я не предпочитаю оставлять юного сына на попечительство нянек и учителей. Мы отдаём друг другу равную долю уважения, хоть и Давид всегда рвётся подать мне руку.       Не желая становится причиной тревоги, Адриан оставляет женщин с завершением музыкальной партии, направляясь к открытым вратам зала. Дуги мрамора сверкают над ним, когда мальчик укрывает себя в лучах солнца. Тепло силы поднимается по его рукам и замирает в сердце. Опричники с поднятыми вверх ружьями и дворцовая стража стоят в обеих частях коридора, когда Адриан просит подготовить его лошадь. Две фигуры занимают его стороны, напоминая о том, что рука Николая II Румянцева редко покидает сердце царевича. С недавней смертью Миры он становится более бдительным и недоверчивым к тому, какие пути они выбирают. Он не застёгивает золотые пуговицы своего бархатного жилета, так что теперь вещь болтается на его груди, пока широкий шаг сердцебита требует спрашивать, что заставляет царевича покинуть празднество. В своих годах он всё больше становится похож на мужчину, из-за чего лицо Адриана рядом с ним выглядит поистине детским. Тоска всё ещё крепка в его друге, но память о Мире не оставляет и юного принца. Лицо девочки ясно пред его глазами. Иногда Адриан зрит: он обернётся, и Мира окажется позади, всё ещё поддерживая каждый их дурной замысел.       Коля возводит голову, веря, что идущая подле своего царевича Хэлен могла бы развеять его незнание. Не уступая молодому знатному господину в росте, девушка держит на поясе блестящую рукоять короткого меча. Она строго поправляет огненно-красные рукава своего кафтана инфернов. В эту ночь ей поручено исполнение долга — защита своего принца. Общество гришей её принимает, пусть и они никогда не слышат рассказ о её истинной природе. В свой третий год во дворце Хэлен всё ещё следует больше за ребёнком — наследником своего будущего, нежели братом.       Адриан судит, шуханцы не станут покушаться на то, что выставят перед ними. Им принадлежит гораздо более тонкий склад. Они не потревожат вечер, куда прибывают первые господа страны. Они проявят себя в городе. Учение заурядно, рана должна быть достаточно глубока, чтобы её заметили. Ос-Альту защищают. Главные ворота не пропускают никого, кроме прибывающих гостей, а улицы города занимают стражи и солдаты Первой армии. Адриан проявляет осторожность, решая справиться о благополучии одного из домов Триумвирата, находя решение непрактичным. На балу господин Костюк мог бы быть защищён шумным обществом людей и своих правителей. Избеги они опасность, Адриан приставит к его дому пару опричников и после вернётся ко дворцам. «Я отбуду в город, мама», — касаясь нитей связи, объявляет мальчик.       Он никогда не перестаёт жаждать благословение своей матери. Ему необходимо подняться в её кабинет, где выкованный Великим Кузнецом кинжал будет лежать на её столе, а после Адриан спустится к своим покоям, чтобы сменить праздность одеяний на собственный мундир, который шьют к его недавнему четырнадцатилетнию. «Будь осторожен, Адриан», — наставляет родительница ласково.

•

      Ветер хлёстко бьёт лицо и норовит утащить капюшон, пока копыта лошадей ритмично бьют мощёные бульвары верхнего города. Его широкие улицы уступают всадникам пустующие тротуары. Во многих домах погашен свет — мужчины и дамы поднимаются ко дворцам. Ветер разносит пресный запах воды из большого городского канала. Адриан ведёт поводья в сторону, когда навстречу им мчится единственная карета. Свет фонарей освещает молчаливую дорогу. Она сворачивает скоро, являя один из стоящих на набережной домов. Синий цвет его крыши неярок в темноте ночи, пока сияние ночного неба обводит искусные линии лепнины на углах здания. В его высоких окнах всё ещё горит свет ламп, пусть и время склоняет ко сну. Пара городских стражей справно стоит в начале улицы, сопровождая прибывающих под своим надзором. Но кольцо ступеней перед главными дверями дома, стоящего за острыми прутьями забора, пустует. Почему к ним не приставляют опричников? Дому Триумвирата не служат гриши Второй армии, госпожа Сафина это презирает, не считая, что её народ мог бы быть слугам в её собственном доме. Адриан верит, любая осторожность заслуживает более трепетного отношения. Конь Хэлен остаётся позади, пока ноги юношей взбегают к молчаливым дверям чужого особняка. — Детей нет в доме, — предупреждение коротко на устах Коли. Его густые брови падают низко, пока металлическое кольцо ударяется о дерево запертого порога. Адриан поджимает губы нескромно, не решая судить сгоряча.       Тень капюшона оказывается отброшена за спину, когда из-за открытой створы двери показывается седая старая голова горбатого ключника. Мужчина едва собирает силу, чтобы открыть прибывшему гостю прежде, чем он принимается раскланиваться. Его голова дёргается в обе стороны в первой хлопопе. — Ваше высочество, — старик складывает руки перед собой, когда Коля накрывает ладонями его плечи, не позволяя поклониться вновь. Манера нервна, ключник не спешит пропускать их в дом. — Какая честь это лицезреть Вас в этом доме. Я сожалею, господин Костюк не может поприветствовать вас. Он только что отбыл в Большой дворец, чтобы сопровождать нашу госпожу на балу… — Он лжёт, — равнодушный вздох ложится на немедленное замечание Коли. — Да прибудут с вами святые, что вы такое говорите?!       Возмущённый голос старого слуги всё ещё скрипит позади, когда Адриан сбегает к дороге, не решая растрачивать час на праздные речи. Хэлен уже ударяет по бокам лошади, бросаясь за недавно отбывающей каретой, когда юноши взбираются в сёдла, скоро поднимая лошадей в галоп. Народ столицы привыкает видеть их на этих улицах, широко приветствовать взмахами рук и веселящимися восклицаниями бегущих вслед детей. Адриан встряхивает головой, когда на дуге центрального моста — у воды, его зрение туманится, а после заостряется вновь. Тени прыгают под копыта его жеребца. Они не решают задержаться: убедиться, что где-то на полы чужого дома брошены бездыханные тела слуг. «Выпусти карету из города, Адриан. За ней поднимут один из наших кораблей», — остепеняет его Дарклинг.       К чему отец требует это промедление? Они знают эти улицы. Спускаясь к единственным открытым вратам города, они настигнут вереницу раньше, чем её пропустят за двойные стены Ос-Альты. Ночь укрывает деревянный строй домов, пряча гуляющих на улицах людей за дымкой тумана. Нижний город не спит в обилии прибывающих гостей, а торговые лавки всё ещё открыты. Адриан не извещён, кому они противостоят. Столкновение с воинами Тавгарада или наёмниками способно украсть жизни столичных граждан и посеять раздор в городе. Прежде, чем они начинают сближаться с движущейся по главной дороге каретой, Адриан поднимает вокруг их лошадей клубы марка. Окуная руки в прохладные лоскуты теней, мальчик опускает ладонь на крепкую шею бьющего копытами коня, отдавая животному ликующее в теле чувство силы. Лошади ржут стройно, беспокоясь, пока Адриан вскидывает голову к рассыпанным по небу звёздам. Различить поднятое в него судно ему не удастся. Оно поспеет вскоре, плывущей по земле тенью напоминая, для сколь многих украденных детей в десятилетия большой войны не находится покровительство власти.

•

      Прохлада ночи обжигает пальцы, когда Адриан судит о нескладном. Он мог бы уступить недругам, позволить чужой карете подойти к вратам города. Всадники не останавливаются и не спрашивают о том, почему лошадей выпускают. Стражники обязаны осматривать каждый сундук и всякую кабину в эту ночь, отчего перед выездом карета стоит на дороге половину часа. Возможно, они ошибаются, и господин Костюк со своим сыном давно прибывает к роскоши вечера. Представление о том кажется Адриану нелепым.       Дорога пряма за чертой пригородных деревень, где улицы ведут странников к Ви — главному торговому тракту страны, но карета сворачивает к узким лесным колеям, где топот копыт немедленно выдаст преследование. Хэлен впереди не перестаёт задирать голову, ожидая, что пара подчинённых Макхи Хергудов может броситься на них с неба. Она не замечает сперва, как карета сбавляет скорость впереди. Перехватывая поводья в одну руку, Адриан зовёт мерцание солнца объять его ладонь, пуская его лучи под дороге и заставляя лесной тракт вспыхнуть. Лошади чрезвычайно пугливые и беспокойные животные, из-за чего их четвёрка начинает суетиться, кони сталкиваются друг с другом, вынуждая карету вилять на дороге, пока она не заваливается набок, останавливаясь. Всадники спускаются на обочину, отпуская лошадей. Кабина впереди не вместит отряд шуханских солдат, но Адриан не станет недооценивать их или рисковать животиной. Хэлен и юный Николай не оставляют бока своего принца, делая ночь их союзницей, когда ветер вокруг становится тих. — У кареты находятся трое, один из них — ребёнок, — извещает Коля, поправляя свои перчатки. Он не спешит надевать капюшон, не считая, что его имя могло бы требоваться защищать. — Ещё пара по пять держится у обоих сторон леса. — Планировали засаду, — без интереса хмыкает Хэлен, северный склад слова груб на её языке. Камень щёлкает у её пальцев, обещая разжечь искру. — Хотели позволить пропаже оторваться. — Я предпочёл бы, чтобы сейчас был день, — беспокойство замыкает речь сердцебита, когда он поднимает взор к небу.       Слышать приближение Хергуд особенно сложно. Их процессия задерживается в десятке шагов от четвёрки лошадей. Несколько из них ложатся, а одна не перестаёт дёргать карету. Их головы поворачиваются свидетельством стоящих под вуалью мрака гришей. Дверца кареты распахивается со скрипом. Тишина леса указывает, шуханцы являются мастерами молчания. Только стук зубов поёт с беспокойством, когда Давид Костюк спускается со ступеньки. Его движения походят на покачивания куклы-неваляшки. Он выглядит невредимым и поднятым с постели в наспех надетых штанах и нижней рубахе. Его борода не убрана, а отсутствующие очки усложняют шаг. Ему известно о присутствии Адриана, если мужчина внимает своим чувствам. Держа голову опущенной, Коля выходит к нему. — Вы выбрали дивное время для прогулок, господин Костюк. — Вы, — нестройно изрекает фабрикатор, не переставая оглядываться, — должны отпустить нас. — Боюсь, я не могу, — мирно воркуя, заявляет Коля. Дуга его шага отдаляется от принца. — Ваша супруга беспокоится. Я чрезвычайно трепетно отношусь к леди Сафине. — Они не тронут его, если вы отпустите, — дрожащее моление зовёт Адриана поморщиться. Он всматривается во тьму, ищет движение, ожидая, что гости с юга решат их поприветствовать, пока господин Костюк столь героически защищает своего сына, даже если это требует унизительное повиновение. — Кто не тронет? — спрашивает Коля учтиво прежде, чем дрожащая рука фабрикатора указывает на остающуюся позади кромку леса.       Адриан ступает вслед за юным Румянцевым, повторяя его шаги, как учит отец. Блеск стали ведёт присмотреться к одному из деревьев. Женщина наваливается на ствол того, её волосы оказываются подвязаны куском ткани, а на бёдрах блестят пары лёгких изогнутых клинков. Уклад её лица не позволяет различить шуханские черты. Она может быть наёмницей и не иметь родной земли вовсе. Монахи Шухана забирают у своих воинов память о доме и семье, часто их лишают и голоса. Страх выжигают в них, делая наёмников подходящими для любого дела. Глаза бусины захватывают внимание Адриана. Они блестят под прядками ярких рыжих волос, когда женщина перехватывает ребёнка, усаживая его выше у своей груди. Он остаётся неестественно тих, несмотря на нож, который держат у его шеи. — Кто это тут у нас? — любопытно растягивает слова наёмница, из-под тени дерева рассматривая юного господина. Она ждёт, что блеск света обнажит вышивку на его рукавах. Её равкианский оказывается лёгок. — Сердцебит. Так ли хорошо твоё мастерство, чтобы рискнуть? Вот ты, — женщина звонко окликает Костюка, — можешь броситься к кровопускателю своей страны и умолять его быть осторожнее. Одна головёнка вашего ребёнка не будет самой грязной работкой, которую я делала.       Земля хрустит позади Адриана, когда Хэлен вновь разворачивается к карете. Оба её рукава воспламеняются. Огонь стремительно вскидывается за господином Костюком, когда мужчина с покрытым лицом спрыгивает со ступеньки возничего. Его одежда воспламеняется быстро, огонь душит мужчину в крике прежде, чем он начинает перекатываться по земле, заставляя Адриана в приступе тошноты накрыть лицо куском плаща. Оставленные ожогами шрамы на его теле нарывают. — Идиот, — незаинтересованно утверждает наёмница, пока чужак всё ещё мучается на дороге, заставляя схваченного до того фабрикатора прибиться к спине прибывшего юноши. Зелень леса вспыхивает с перекидывающимся на карету огнём. Лошади начинают кричать. — Теперь у нас хотя бы есть свет. Откуда взялась ваша подружка? — кивая в сторону девушки-инфера, спрашивает женщина. Вдыхая ртом, Адриан опускает руку, заставляя тьму расступиться вокруг них, осесть к земле. — А, святой принц, — позабавлено усмехается чужачка, пока Адриан обходит фигуру своего друга, всматриваясь в кромку леса. Спешка глупа. — Ты, говорят, защитник каждого ребёнка в стране. Жаль, не использовал дар крестьянки-матери. Считают, солнце королевы чрезвычайно красиво… — Для тех, кого оно не обжигает, — перебивает мечтательные слова Хэлен, смиряя пламя на своём кафтане. Это промедление искусственно. Наёмники ждут чего-то. — Нам вообще-то было очень хорошо вдвоём, — поворачивая голову к мальчику на своих руках, замечает наёмница, — пока не появились вы. В чём ты хорош, ребёнок? — указывая на Адриана, спрашивает она. Господин Костюк беспокоится рьяно, из-за чего Хэлен занимает сторону мужчины, отводя его в сторону. Он почти волочит ногами раз. — В переговорах? — Я не веду переговоры с бандитами. Меня бы порадовал тот, кто вам заплатил. — Славно. Я предпочту не дожидаться, когда неживые твари явятся сюда. Сбережём время, — Адриан отводит голову вбок, когда ещё один наёмник выходит со стороны леса.       Половина лица шуханца оказывается закрыта платком. Блеск стали рождается за его спиной, рассказывая о природе прежде, чем во тьме мерцают готовые вспорхнуть крылья. Ломая, руки чужачки подчиняет редкая воля молодого Румянцева, когда она намеревается передать ребёнка пребывающему с ними Хергуду, лишая их возможности перехватить маленького Алексея на земле. Он падает с чужих рук. Мчащиеся из-под ног Адриана тени укрывают его своим покрывалом, набрасываясь на тянущегося за ребёнком шуханца и снося его назад. Второй Хергуд вылетает из глубины леса, собираясь украсть мальчика с земли, когда солнце рвётся из-под вскинутой руки Адриана, рассекающим потоком и грохотом мчась вперёд, чтобы разрезать солдата в воздухе, раскидывая части его изменённого тела в стороны и окропляя землю человеческой кровью. Мрак вновь окутывает Адриана, когда он сбегает к кромке леса, чтобы поднять мальчика с земли. Маленький Алексей поджимает дрожащие колени к груди, когда царевич забрасывает его руки себе на плечи, пряча голову ребёнка у своего мундира. Воздух наполняется свистом. Арбалетный болт пронзает землю рядом, а второй ударяет бедро, отводя Адриана к дереву и падая рядом. Хэлен укрывает господина Костюка у кабины кареты, пока Коля поднимает пред собой крыло одного из брошенных на землю Хергуд. — Они не торопились, — строго бормочет Хэлен, когда стрелков перебивают залпы ружей. Отправленный из Ос-Альты корабль спускают впереди, где опричники заключают осаду шуханцев в свой плен.       Обнимая пояс Адриана ногами, Алексей начинает мычать в его грудь. Слюнявый кусок ткани набивают в его рот, так что мальчик принимается клацать зубами, когда царевич тот достаёт. Щёки ребёнка краснеют от слёз. Он прячет голову, вереща «боязно-боязно-боязно», стоит вспышкам выстрелов осветить лес вновь. Стягивая перчатку с ладони, Адриан накрывает ей макушку мальчика, обнаруживая, что его волосы пачкает кровь. Тонкие нити силы отзываются ему. Юный заклинатель не умеет их отличать, но Алексей успокаивается с его прикосновением, затаиваясь. Его маленькое сердце в заячьем темпе быстро бьётся в груди. Скоро лес отвечает Адриану возгласами равкианской речи и топотом ног. Звуки борьбы стихают. Выступление шуханцев заканчивается, умирая с их единственной победой. Когда царевич покидает сторону деревьев, Хэлен уже подводит их лошадей к догорающим останкам кареты. Адриан задерживается у них, жалея животных, которые гибнут зазря. Он останавливается рядом с Колей, кладущим господина Костюка на землю. Царевич не находит на нём раны. — Потерял чувства. Я останусь с ним, пока опричники не отнесут его к кораблю, — молвит сердцебит стройно, не оглашая то, что ребёнка следует вернуть в город. Алексей на руках своего принца пытается наклониться к родителю, тянется, зовя своего батюшку. — Он отправится за нами, Алексей, — объясняет царевич, похлопывая мальчика по спине, когда они поднимаются в седло. Смрад всё ещё мерзок вокруг. — Я отвезу тебя к матери. — Держите меня! — распуская смех по губам Адриана, восклицает ребёнок, когда лошадь идёт вперёд. Ровная рысь бьёт землю, подкидывая их в седле.       Алексей не впадает в сон. Он начинает вертеться и оглядываться, любопытствуя и вынуждая Адриана вести коня одной рукой. Скоро ребёнок запрокидывает голову, смаргивая слёзы и точно принимаясь рассматривать заклинателя. — Тебя зовут «Ваше высочество», — утверждает мальчик более смело. Царевич не отвечает прежде, чем он говорит вновь. — Наш принц красив. — А ты видел уродливых принцев? — Мама говорит, что фьерданские принцы уродливы.       Отпуская смех и не успевая разделить мнение о красоте северных господ, Адриан тянет на себя поводья, задерживая жеребца, когда рана на его бедре начинает нарывать. Порез на его брюках невелик, но боль не укрепляется в нём, она продолжает расти, веля сжать зубы. Адриан накрывает его ладонью, собирая с ткани впитавшуюся кровь, чей запах оказывается гадок. — Ой-ой, ты ранен! — восклицает Алексей, повисая на шее своего царевича. Сила поднимается в нём, стремясь объять. Сердце Адриана подхватывает неестественно быстрый темп, ведя вобрать в грудь воздух, так что заклинатель стремительно сажает ребёнка на луку седла, отводя его руки и трепля волосы. — Поступим так, — заключает Адриан, надевая на маленькие ладони мальчика свои перчатки. Его губы морщатся от щиплющей боли. О ней позаботятся целители в Большом дворце. Тянущее чувство спадает с груди. Но Алексей стремится её коснуться. — Оно бьётся слишком громко, — указывает он, легко находя сердце. Маленький корпориал подобный своей матери. Его ждут в Малом дворце.

pov Алина

      Она не заботится о том, позволено ли королеве уставать от танцев и разливаемого по бокалам вина. Алина покидает бальный зал вслед за Зоей, предлагающей проводить Женю в одну из приёмных, чтобы отдохнуть. Ложь тяжела и неповоротлива на языке, когда заклинательнице приходится смотреть дорогой подруге в глаза. Николай отбывает из Ос-Альты вслед за Адрианом, но Алина хранит сомнение пред тем, что ему удастся поспеть прежде, чем разбойников настигнет Адриан. Едва ли Женю легко обмануть. Портниха вздыбливается недоверчиво, когда Зоя просит слугу падать ей травяной чай. — Прошу тебя, сядь! — синие рукава платья метаются в воздухе, стоит Сафине заявить, что она желает отбыть с вечера и вернуться в свой дом. — Тебе нельзя терпеть переживания, это буду делать я. Почему наш царевич не потребовал с собой сопровождение? — обращается шквальная к Алине. Из-под чёрных ресниц нрав бурь рокочет в синеве её глаз. — Потому что так поступают юные принцы? — хмыкая, гадает Алина.       Её руки придерживают юбки платья, когда она садится в одно из кресел, скоро протягивая Жене ладонь. Сол-правительнице неизвестно, есть ли сила, что способна сдержать её принца до тех пор, пока его решения одобряются у родительских рук. Мальчик способен в обучении, пусть и девушка не желает, чтобы он встречал шуханских солдат один. Сердце Алины спокойно сейчас, пока добрая весть ярка в мыслях его сына. Угроза отступает за его спиной. Плечи Жени не сотрясаются с беспокойством, пока её лик горит в яростном чувстве, словно в тот же час она может взять револьвер, чтобы защитить своего сына и мужа. Её ожидание тяжело, пока ладони портнихи не перестают поддерживать живот. Они не желают рисковать, её дитя может родиться уже к концу месяца.       Двери приёмной не потрясают стуком, когда дворцовая стража опускает их золочёные ручки. Свечение расступается вокруг чёрных одежд Адриана, когда он проходит внутрь, пачкая дорогие ковры грязью сапог. Несколько часов проходит от полуночи прежде, чем он возвращается. Многие гости только начинают готовиться к отбытию. Алина поднимается немедленно, обнаруживая, что запах костра и лошадей проникает в приёмную вместе со смрадом крови. Волосы всё ещё не выбиваются из кос Адриана, когда он откидывает капюшон. Его грудь вздымается полно. Зоя помогает Жене встать, когда Сафине не удаётся усидеть. Царевич опускает испуганного ребёнка к полам, направляя его к матери. Ночное платье и штаны мальчика оказываются перепачканы. — Вам следует заказать в ателье красные одежды, — заключает Адриан, когда родительница поддерживает его плечо. Они вместе зрят то, как Женя помогает своему сыну усесться на подлокотник кресла, не переставая искать раны на теле своего ребёнка. Она не слышит слова принца сперва, им внимает Зоя. Полотна закрытых штор позади раскачиваются с её шагом. — Корпориал. Вырастет очередной самовлюблённый гордец. Чему их можно обучить в этом возрасте? — Я начала владеть своей силой в три года, — звонко перечит Женя, пока Адриан направляется за рукой матери. Они отходят к дверям, где голова мальчика опускается, чтобы родительница могла поцеловать его лоб. — Я грязен, матушка, — упрямится он, придерживая в одной из ладоней пару перчаток, словно заклинательница могла бы воротить нос от заурядного неудобства. Бледное лицо пред ней оказывается чисто, только веки обрисовывают алые дуги. Алина решает, они напоминают о позднем времени, и оттого её сын стоит некрепко. — Я использовал разрез, — извещает Адриан скоро, не опуская головы. Он жаждет одобрения и опасается порицания. Мальчик не радеет к тому, что его рука всё ещё недостаточно крепка для меча. — На Хергуде. Я был точен.       Адриан поступает достойно — более смело, чем Алина могла бы желать. Она предпочтёт трусость, если страх значит, что её сын займёт безопасность дворца. Но мальчик не выберет это И он рвётся заклинать бой: защищать свою землю и свой народ, владеть поощрением беззвёздного отца.

•

      Правящее собрание не отходит ко сну. Занимая Зал военного совета они не видят, как над Ос-Альтой поднимается солнце. Дарклинг и Николай приходят к столу собрания последними, замыкая часы того, как один из прытких кораблей Ланцова перевозит в столицу пленённых наёмников, отозванных из города солдат и несколько подкупленных мерзавцев, допускающих несчастье. Их допросы проведут в следующую череду дней, пока весть о покушении шуханцев не распустят по столице. Алина устало смежает веки, отмечая, что несмотря на давнее отбытие, рубашка Николая неожиданно свежа, словно к собранию он просит подать чистые одежды, указывая своей правительнице негодную меру — бросить военный кафтан поверх вечернего платья. Давид не смыкает глаз, пока его рука дрожит над блокнотом, а Женя поднимается в ранний утренний час. Служанкам не удаётся уговорить её пропустить собрание.       Дарклинг оправляет запонки и манжеты рукавов, идя за восседающими у стола спинами. Заключённый в кварц его глаз холод обуревает Алину, когда он выделяет избранное ей место. Для царя не остаётся главенствующий стул, его занимает царица, вальяжно откидывая голову на резную спинку и с вызовом направляя жест. Коли место ему равно, их правитель и патриарх всех чудовищ не испугается поставленного от него по левую сторону стула королевы. — Я предлагал вам занять Большой дворец, пока в город съезжаются люди, — речь Дарклинга ледяна прежде, чем он садится к совету, вынуждая царицу прошипеть от сжатых зубов. Эту рану не позволят углубить. — Я предлагал вам защиту. — Ты не способен дать нам защиту, — тон Жени явственно горек, в чём её лицо вспыхивает горячим румянцем. — Ты не был способен защитить нас даже от своих амбиций. — Вы поплатились за это недоверие. И платить пришлось бы гораздо больше, реши шуханцы вырезать сердце твоего мужа прямо в собственном доме в подарок тебе, Женя. — Не обращайся так к моей супруге, — требует Давид неожиданно громко. Плечи Николая вздымаются с довольством. Он не взирает на то, как Дарклинг неспешно поворачивает к фабрикатору голову, вынуждая его понурено сжаться. — Ваше величество. — Кто будет нести ответственность за это покушение? От кого Равка потребует ответ? — грузная угроза слов удушает Алину, когда Дарклинг обращается к своей королеве.       Обиды не питают его интерес, но до сих они не могут позволить себе рассудить о выступлении с юга. Союз с Эри обещает им будущее, мир между их странами, но он не бережёт их от враждебности властительницы Макхи. Фьерда остаётся задавлена ответом военного сопротивления, но положение шуханцев не дозволяет те же доводы. — Мы не стали бы покупать жизнь ребёнка за политические уступки. Но мы знаем, кто совершил это преступление. — Мы не можем вмешиваться в войну в Шухане, — пренебрежительно отодвигая от себя лист пергамента, Зоя опускает свой взгляд к расстеленной перед ними карте южных земель. — Наёмники буду казнены, как и те, кто способствовал их перемещению в Равке. — Шухан легко ими пожертвует, — волнистые витки волос вздрагивают вокруг лица Адриана, когда он говорит пред своим отцом. Цвет его кожи склоняется к неестественному оттенку, что не перестаёт замечать королева-мать. — Возможно, они были бы убиты, как только вернулись на юг. Их жизни ничего не стоят. — Если это деяние принадлежит рукам королевы Макхи, она должна ответить за то, что сделала, — требует Женя. Её лик норовит подёрнуться, потому что Дарклинг одобрит эту жадность к более радикальным мерам. Их требует мать для своего дитяти. И Алина не просила бы меньше. — Сомневаюсь, — ведя по абрису челюсти ладонью, Николай отстраняется к спинке стула. Огонь светильников вздрагивает позади него, отбрасывая танцующие тени на стопки документов и свитков. — Что одна шуханская королева восторженно поблагодарит нас, если вы разрешите эту войну и скормите её сестру монстрам. Моя покойная, — лис-генерал выделяет в неуместной забаве, — супруга предпочла бы закончить это дело сама. — Как шуханцы проникли в город? — голос Давида дрожит, когда его ладонь обнимает руку Жени. Их потрясение надлежит переживать в стенах дома, и в том они в этот час не способны почувствовать безопасность. — Они не шуханцы, — утверждает Алина. Допросы это подтвердят, а пока она верит знанию своего принца. — Они с южных земель Равки. Вероятно, украденные во время войны дети с приграничных территорий. Выращенные монахами наёмники. — Их не должны были пустить в верхний город. — Кого угодно можно подкупить, — легко отвечает Николай, ожидая, что Дарклинг разделит с ним это убеждение. Кажется, память о поисках морского змея всё ещё бьётся в жилах бывшего корсара. — Даже верного городского стража. Кареты проверяли на выезде из города, потому что мы заучили этот урок перед началом Гражданской войны, когда одна заклинательница солнца бежала на запад. — Но Костюк облегчил солдатам задачу своим повиновением, — Еретик замыкает слова. Его внимание не возносится к тому, как царевич решает покинуть стол совета. — Он предстал у ворот города, наши солдаты не стали бы задерживать его.       Отпуская звон голосов, Алина перекатывает под пальцами холод ладони, выскальзывающей из-под её руки, когда юный наследник покидает свой стул. Титул обязывает его не извещать о причинах своего решения. Но чувство скользко, заклинательница его не отпускает, отводя неправильность. Её сердце бьётся об изнанку груди болезненно не в страхе вовсе, в чувстве позабытого гнусного ужаса, приходящего только с войной и последней бедой. Алина гадает, ощущает ли Дарклинг ту же гнетущую слабость в ногах. Ничто в его теле не переменяется, и только властвующий взор ложится поверх приходящих к совету господ. Он смотрит сквозь них, вслушивается в то, чему другие не внимут.       Спор у государственного собрания всё ещё крепок, когда Адриан возвращается Зал военного совета, задерживаясь у другого начала стола. Алина стремится поднять к мальчику голову, распахивая взгляд ярко от чуждой доли удивления, застывающей на его лице. Заклинательница видит не сразу, что владеет вниманием царевича, когда он проводит костяшкой пальцев по своим губам. Бегущая капля крови исчезает в его ладони. Алина вздрагивает от грохота стула, перебивающего голос Адриана. — Отец, — зовёт он неприлично скромно.       Алина поднимается вслед за Дарклингом, обходя вскакивающую фигуру Зои и стремящегося встать Николая. Шаги Еретика мучительно ровны. Запястье Адриана едва ложится в руку Дарклинга прежде, чем покачиваясь, мальчик заваливается на его грудь, обнажая слабость ног. — Адриан, — нестройно шепчет Алина, помогая поддержать плечо и голову сына, когда король опускается вместе с ним на пол. Страх бьётся в ней, натягивается вновь подобно струне, когда девушка обтирает кровь на губах мальчика рукавом своего кафтана. — Я не понимаю… — Я позову целителей, — речь Жени теряет ясность, стоит опричникам распахнуть перед ней двери зала. — Гриши не болеют, — повторяет Алина, придерживая одну ладонь на груди сына. Она вздымается невысоко — так, словно нечто укорачивает его дыхание. Его взмокшие волосы льнут в её руку, пока мальчик не перестаёт хвататься за рукав своего отца. Он идёт к нему в своей последней уязвимости. — На бедре, — признаёт Адриан, ища искупления у каменного сердца монстра. — Рана была на бедре. Я попросил исцелить её, — жест непригляден, ткань трещит щедро, когда Дарклинг дёргает её, обнажая бледную кожу бока. Сине-фиолетовые и зеленоватые вены вздуваются под ней. — Покиньте нас, — не поворачивая головы, отпускает веление Дарклинг, подчиняя сами стены зала своему голосу. Он зрит верно, Николай проходит за его фигурой последним. — Пригласи сюда князя и княжну Румянцевых, пока они всё ещё не уехали из дворца.

•

      Яд не бывает милостив. Он не наносит раны, отдавая власть над собой целителям и лекарям. Его нельзя надломить так же легко, как и сталь, и его нельзя подчинить, обратить против себя. И шуханцы понимают его мастерство лучше, чем всякий народ в изведанном мире. Гриши переживают чрезвычайно скромное число ядов, в этом ни в чём не превосходя природу отказников. Их он убивает также рьяно и мучительно. Адриан волен признаться матери в своём страхе, но забрать его может лишь Дарклинг. Он волен вложить в руки понимание того, что подчиняет его вечное тело. Щека мальчика холодна, когда с колен царицы Еретик поднимает его на руки, чтобы отнести в свои покои, где Алина занимает край постели.       Рану царевича лечат быстро. Отраву не замечают, точно Адриан решает обратиться к первому же необученному целителю в Малом дворце. И к утреннему часу яд уже охватывает ногу, стремится подняться выше, убивает. Сол-королева видит эту правду в лице женщины, суждению которой она доверяет. Валерия Румянцева занимает её место скоро. Чувственность её лика отступает в темнице чужих покоев, она не ожидает то, для чего её приглашают. Алина не привыкает видеть её смятённой, заключённой в чуждое продолжительное раздумье. Отраву задержат, после попытаются вывести, помогут телу её пережить. Но без противоядия никто не позволяет себе вымолвить точный ответ. — Ваше величество, — говорит Валерия, держа руки на животе и не отправляя смявшиеся полы своего кафтана. Подступая к своим правителям, она позволяет Коле — младшему господину Румянцеву занять её место, схватить руку своего царевича и друга, когда он прикрывает глаза. Их князь — Михаил Румянцев, выступает позади, властвуя над природой жизни и смерти. — Солдаты знают, как борются с раной, через которую проникает яд. — Объясни мне, — просит Алина. Она желает честность в этот час, пусть и любая правда в это время норовит вывернуть ей рёбра и раздробить само сердце. — Мы не знаем, как долго мы сможем позволять себе терять время. Любой лекарь и солдат скажет, наиболее эффективный способ защитить тело от отравы — убрать его повреждённую часть. Яблоко, пожалуй… — Я знаю, как поступают с гнилой частью яблока, — слово остервенело и гнусно на устах солнечной правительницы.       Она не примет это решение, не сможет отрезать от своего ребёнка куски, но лёд пламени обжигает, чужой деспотичной воле это подвластно. Дарклинг мог бы определить это, он бы не усомнился. Алина ожидает, что он посмеет принять решение, но молчание правителей отпускает Валерию. Она уходит, чтобы дать распоряжение остальным целителям. — Она пришла за решением, Алина, — бедро Дарклинга ложится на подлокотник стоящего позади кресла. Он садится, представая перед ней оплотом власти и суда. Живой образ того зовёт прикоснуться, приблизиться, возвыситься над ним и заставить запрокинуть голову. — И его требуется принять быстро. — Твоё тело знало сотни ран. И если вечность не учит тому, как растить плоть, тебе должно быть известно иное решение. — Нет, — брови Алины ползут вверх, когда она черпает от милости монстров. — Мы скажем «нет». То же решение для меня принимала моя мать. То же я всегда приму для себя. И то же я приму для тебя, когда однажды ядовитые оружия наших врагов коснутся тебя. Наши тела способны пережить отраву.

•

      Пёс мешает работе лекарей, но едва единственный из них остаётся у кровати царевича, к ногам принца немедленно ложится морда животного. Ураган устраивается в ногах своего хозяина, его скулёж всё ещё воет в стенах палат, когда опричники закрывают за Алиной двери, шёлк платья жжёт её кожу, а солнце норовит сорваться с ладони, отдавая ей силу, невластную над болезнью сына. Николай вновь возвращается к Залу военного совета, Женя поднимается из-за стола за спиной Ланцова, стоит царице вернуться к ним. — Нет, — молвит Сафина. Её фигура не теряется за Николаем, но её страх становится осязаем, вынуждая глаза Алины распахнуться, когда точёный жест заводит одну из рук Дарклинга за спину. Он выглядит скучающим, пока портниха норовит содрогнуться. — Нет? — Каждое противоядие — яд. Я не коснусь их, — почти топая, заявляет Женя прежде, чем Николай берёт её руку. Её волосы горят в мерцании свеч. — Ты не смеешь просить. Можешь хоть на месте меня разорвать, я не подчинюсь этому приказу. — Ты могла бы помочь? — голова Сафины не сразу поворачивается к заклинательнице солнца, указывая, насколько глубок её страх и как беспощадна обида. Портниха считает, найди она для себя более уязвимое положение, Дарклинг учёл бы способ заставить её повиноваться. Но Алина спрашивает её не как свою поданную, обращается к подруге и матери. — Это большой риск. Я не могу принять его, — выдох замирает у губ сол-правительницы, когда она опускает взгляд, ведя головой непримиримо. Заклинательница не позволит достать это решение из Жени, пусть и тотчас она мечтает о том, что могло бы вернуть здоровье её сыну. — И ты его не заслуживаешь, — молвит Сафина вновь, словно Дарклинг способен захлебнуться бесчеловечностью своих преступлений. — Возможно, это наконец будет уроком о последствиях твоей безжалостности.

•

«Слушай, Алина», — повторяет девушка слова монстра. — «Слушай, как высоко они ценят жизнь твоего сына».       Страх вспарывает кожу изнутри, сол-королева не терпит вид чужих рук над больным телом сына. Уязвимость жестока, пока Адриан не способен защитить себя сам. Документы убирают с большого стола. Ныне его занимают деревянные невысокие сундуки, принесённые Дарклингом из ходов под Малым дворцом. Каждый ящик таит десяток ячеек с надписями на древних языках. Настойки, камни и порошки не оказываются Алине знакомы, рука Дарклинга останавливается на одном из предметов не впервые. Столетия травят и его. Они говорят с алкемами и закреплёнными при дворе мастерами Шухана. Женя утверждает, что мастерство ядов развивают каждый день, и даже Дарклингу оно не может быть известно, так что Алина просит оставить их. Она стоит подле него, прислушиваясь и внимая тому, что таящиеся во мраке дворца монстры притаиваются под волей своего теневого правителя. Заклинательница накрывает его руку раз: не сдерживает, смягчает древнее суждение. Ища известное ему противоядие, Дарклинг поднимает над своими устами серебряное блюдце. Чёрные густые капли настойки скатываются на его губы, не грозя убить. Отравляющий блеск всё ещё мерцает на устах Дарклинга, когда Алина подводит его руку к себе, желая испить это лекарство с его руки, даже если оно растечётся ядом по её губам.       Ни одно из выбранных противоядий не подходит, не убивает силу отравы, стремящейся захватить тело. Сон не принимает Алину во вторую ночь, когда Дарклинг созывает большой военный совет. Он не собирался отвечать казнями на покушение Макхи, им предназначали иную меру. Но жизнь принца для власти означает войну. Шесть генералов гришей и десять генералов Первой армии садятся за стол вместе с членами Триумвирата и военными советниками, когда первые из них требуют ответить на выступление, ранящее их царевича. Любовь народа к нему крепка, и она поведёт людей на юг. Решение откладывают, когда веля поднять в воздух один из равкианских кораблей, Алина отправляет посланника в Шухан, чтобы передать её слово правительнице Эри. Королева помнит, когда двери зала в Большом дворце открывают — высокопоставленные, солдаты, поручики, знатные женщины ожидают своих мужей, отцов и заступниц. Они ждут решение, что опрокинет Равку в очередную войну. Генерал Воскресенский останавливается подле госпожи Румянцевой, извещая её о том, что один из его полков переведут на юг. Алина обещает, им не придётся бояться, если яду не удастся совладать над телом её сына. Но Шухан отпустит её посланника через недели. Мучение велико, девушке не известны пределы их тел, и как много они способны пережить.       Прохлада простыней приветлива, когда царица падает у постели, подчиняясь изнеможению. Убранство покоев обделено излишеством, и Алина не помнит вид личного стола в приёмной, до утра не определяя, что выбирает не свои спальни. Служанки помогают ей раздеться и обмыться прежде, чем царица кладёт колени к груди, сжимаясь у подушек, когда тяжесть покрывал становится жарка и велика. Она дрожит нестерпимо, собирая в кулак простыни на другой половине ложа и кладя нос на аккуратно сложенные подушки, вдыхая их терпкий хвойный запах, что мог бы королеву опьянить. Алина не касается связи, ожидает, что захлебнётся в боли и немощи сына. И Дарклинг не приходит к ней тоже. — Наш сын умирает, — шепчет заклинательница пусто, говоря с его отсутствием. Вторая доля спален пустует всю ночь прежде, чем к утру открывают окна.

•

      Огонь в горящих канделябрах поёт, треск свечей перебивает друг друга, встречая Алину у порога покоев. Она задерживается, позволяя груди наполниться колющей прохладой воздуха прежде, чем морозный запах перебивает напитывающая окружающее соль. Гнусный в своей густоте запах трав впитывается в окружающее, пока Алина убирает волосы с мокрого лба своего сына. Яд скашивает его стремительно — быстрее, чем способна известная девушке болезнь. Это неестественно, незнакомо ей и противно в мере, которой её ребёнок не должен быть награждён. Адриан не создан для этой беспомощности.       Красный рисунок нитей поднимается по шее мальчика. Его вены обозначают себя ярко, проявляясь с болезненным цветом. Алина чувствует, он начинает худеть, отчего кости ребёнка остры под её рукой. Валерия настаивает на том, чтобы его кормили, но до сих пор ни одну ложку не удаётся усвоить. Она вновь возвращается быстро вместе с кровью и терзающими чувствами. Адриан не встаёт. Коля пытается его сажать, но целители требуют отдать силы царевича борьбе с ядом. Кожа мальчика нещадно горяча. Князь Румянцев приходит каждое утро и каждый вечер, чтобы забрать лихорадку прежде, чем она выжжет тело ребёнка. Милосердие единственное — Адриан просыпается часто, и его ум всё ещё чист. Его веки дрожат, когда Алина укрывает его ладони рукой, а второй поглаживает щёку ребёнка. Лежащий у бока царевича Ураган поднимает морду, сопровождая движение сол-королевы. — Мама, — зовёт он тихо, едва разжимая зубы. — Я рядом, — обещает родительница ему. Она почти не покидает покои сына: следит за работой целителей или помогает в уходе, ищет клинки в чужих рукавах, пока воля её ребёнка особенно слаба. — Как ты себя чувствуешь? — Я не хочу тебя расстраивать, — вдох резок в груди сына. Улыбка рвётся к его признанию, а после исчезает вновь. Движение тяжело, мальчик тянется к морде своего пса. Не поднимая головы, он не находит её, но Ураган утыкает свой нос в его ладонь. — Мне больно. Мне постоянно больно, — всхлипывает Адриан, крепко жмуря глаза. Его слова отражаются дрожью в груди. Рвущаяся под руки Алины мука рождается в обжигающих глаза слезах. — Я хочу встать. Я хочу сесть в седло. Я хочу ходить по коридорам дворца и прийти в нашу галерею. Я хочу прогуляться и выйти на улицы Ос-Альты. Иногда меня посещают мысли… Я думаю о том, что больше никогда не встану — не смогу пойти. И Равка… — Не думай о Равке, — просит Алина немедленно. — Твоё выздоровление — единственное, что важно. — Моё выздоровление значит мир. — Ты не желаешь войны. Я помню.       Но Алина не даст абсолютное милосердие людям. Солнце разгорится над горами Шухана, если его война заберёт у заклинательницы жизнь единственного сына. Она думает об этом, позволяет увядающей жизни хлестнуть её своим исходом. Горячее солнечное марево катится по венам, напитываясь яростью и отчаянием. Алина сама выжжет занятый правительницей Макхи город-столицу и скормит южной королеве пепел своих людей, если её воля заберёт у сол-королевы сына.       Сама суть их творения не даёт ей ответ о том, чем на самом деле является равновесие. Даже Дарклинг в своей сути является человеком. И в равной мере Алина разделяет природу чудовища. Она совершает многие деяния, в которых равкианцы не отыщут милосердие. И они прозовут свою солнечную спасительницу и святую еретичкой, если узнают, что чаще она выбирает своё благо, нежели их собственное. Народ делает её мученицей, и не всегда она страдает за них. — Я хочу увидеть отца, — истощённое лицо Адриана вбирает цвет, стоит ему обратиться к своей родительнице. — Ты можешь позвать его, мама?

•

      Беспокойство не утихает в стенах Малого дворца. Однажды Алина задерживается в приёмных опричников, подслушивая у открытых дверей злое слово — спор князя Румянцева со своим братом. — Сделай что-нибудь! — требует в тот час юный Николай. — Спаси хоть кого-то!       Девушка ломает печати и читает приходящие письма, не покидая Зал военного совета, где простой крестьянский знакомый ей почерк касается пергамента. Мал пишет ей — говорит, что слухи по Равке разбегаются быстро. Он спрашивает о здоровье своего царевича и просит ответить точно, должен ли он приехать, с чем Алина вчитывается в строки вновь, утешая себя явленным ей сожалением.       Дарклинг в это время навещает Адриана единственный раз, когда вздор заполоняет покои его сына. Мальчик приказывает отвести его на улицы, когда ноги отказывают ему в простой нужде. Алина едва не теряет дух, когда Валерия находит палаты своего принца пустующими. Но кровоточащая связь проводит девушку к рябящей глади воды, где павильоны заклинателей смотрят на озеро. Отпущенная из псарни белая борзая Дарклинга подцепляет своим носом ноги принца, пока Ураган перебирает лапами воду. Ладонь Адриана не перестаёт ковырять сырую землю, когда он прикладывает голову к груди Дарклинга, ища покой у сердца чудовищ. Их крик становится сильнее во снах Алины, так что они замолкают, когда сол-королева подходит к воде, позволяя неутихающему псу себя обрызгать. Никто не видит их, никто не смеет подсмотреть из окон дворцов или подслушать, когда солнце спрашивает у ночи, сколь невыносима разделённая вечность их существ. Алина не желает прожить столетия, которые не уместят суть её сына, а Дарклинг не обещает ей освобождение, когда целует окроплённое лунным светом плечо.       Адриан вновь впадает в жар, когда он просит свою матерь заплести его волосы. Царица задерживается у порога спален, уступая истине того, что прежде её сына посещает девочка из Малого дворца. Слух Анники слаб, и об обществе королевы не извещают, когда юная фьерданка чмокает губы своего принца, не сбегая от его слабой улыбки. Радуется ли он её визиту или заурядно по-мальчишечьи насмехается над тем, как смущение скрашивает щёки девочки, когда жесты её рук высекают прошения о прощении, стоит ей внять присутствию своей королевы. Алина не порицает и не судит, решает просить об осторожности.

•

      Горечь прошения пронзает горло. Складывая пред собой руки, Алина отбивает очередной шаг, направляясь подле Дарклинга от врат Малого дворца. Она вцепляется в его руку, не отпускает, злится рьяно и ворчит оставлено, пока мука и горе проходящих недель разливаются в её голосе. Солнце на её ладони рвётся оставить рану, возвращая память того, как разрез Алины полошит небольшой подлесок, подсекая десяток деревьев. Оно не способно исцелять, как и дар врачевателей не спасает жизнь Адриана. — Ты смеешь покинуть своего сына, когда он больше всего нуждается в тебе. — Я давно оплакал своего ребёнка, Алина. Задолго до того, как он был рождён. — Он кричит от боли, зовёт тебя, — рявкает горячо сол-правительница. Её зубы норовят удариться друг о друга. — Ты ранишь его сильнее яда.       Едва двери покоев открывают, пёс Адриана прячет голову под постелью, избегая властных господ. Мальчик спит в это время и не открывает глаза, чтобы освидетельствовать визит отца и матери. Сила наполняет шесть граней стен, её вес звенит в окружающем, когда тени сползаются к Адриану из-под руки Дарклинга, окутывая его мирное тело. Ладонь Алины всё ещё удерживает его запястье, когда Еретик занимает поставленное к постели кресло, его ведущая рука ложится к плечу сына. Сила поддерживает их. Поддерживает неуязвимое здоровье и долгую жизнь. — Я видел пределы этого существования, — властность не отступает от несломленной речи монстра, пока он говорит над грудью ребёнка.       Дарклинги истекают кровью в плену фьерданских охотников и видят восход порохового оружия, способного настигать гришей быстро и разрывать на части. И единственный из них переживает каждую стремящуюся уничтожить их род эпоху. — Скажи, что он выживет. Это всё, о чём я прошу. — Наша сила не умирает. Она продолжает существовать и подпитывать наши тела, — естество Адриана испускает сияние света, заставляя тени танцевать над его телом, обвивая руки Дарклинга. — Но со временем её станет достаточно только, чтобы поддерживать его дыхание, заставлять сердце биться. Смерть способна быть легче покалеченной вечности. Некоторые изменения в его теле могу быть неисправимы. Яд заберёт у него способность ходить, видеть, слышать, быть умелым. Насколько ты позволишь ему завянуть, святая мученица? Народ уже торгуется за кости твоего наследника.

•

— Ваше величество, позвольте говорить, — оправляя свою форму, мальчишка-слуга сбивает голубые ковры в стенах дворца, пересекая его коридоры спешащими шагами. Царицу задерживают у первых ступеней лестницы. — Вернулся ваш посланник. — Ему удалось выполнить порученное? — возводя голову, рвётся спросить Алина, ища в отданном приказе единственную важность. — Нет, моя королева. Но с ним прибыла шуханская делегация. Их задержали у ворот города. — Я окажу им приём, — указывает Алина, веля оседлать её лошадь.

•

— Пропустите шуханцев в Ос-Альту! — требует мужик у городских стен, пока лошади идут по дороге. Вереницы людей собираются на лежащих у ворот улицах. Алина не оправляет капюшон дорожного плаща, не боясь быть узнанной собственным народом. — Если руки народа их ещё не разорвали, позвольте им узнать, почему равкианцы при свете дня и мраке ночи молятся за здоровье своего принца и почему зовут Еретиками своих святых. На юге принято считать, что мастерство его воинов способно быть быстрее тени, но само солнце заполнит город, если наша королева не решит об их безопасном возвращении на родную землю. — Молитесь о милосердии солнечной царицы! — требует крикливый боевой клич женщины.       Знание волнительно, боль собственного ребёнка отнимает сполна от справедливой милости. Твари Дарклинга ужасаются, когда королева узнаёт о том, что сталь врага ложится на тело её юного сына. Воины Шу оскорбляют Триумвират и крадут само его дитя. Союз с Эри Кир-Табан будет действителен, только когда она ответит требованию правительницы.       Людям приходится расступиться, чтобы пропустить всадников к открытым вратам двойных стен, где стража отгоняет людей, не позволяя подойти к стоящим каретам. Чёрная форма воинов Тавгарада занимает одеяния всадников, а впереди их процессии стоят несколько посланников — дипломатов, сопровождающих отправленного в Шухан мужчину. Алина спускается с лошади перед ними. Копыта полошат землю за ней, пока гриши сопровождают её от дворца, вторя нескольким опричникам. Они останавливаются только, когда двери кареты открываются. Молодое шуханское лицо мужчины является у её ступеньки, чтобы сопроводить спускающуюся женщину. Тёмно-зелёная ткань её одеяния волочится по земле, когда поднимая руки пред собой, Эри кладёт их в широкие рукава дорожного платья. Изумруды сверкают в удерживающей её волосы заколке, золото которой складывает фигуру сокола. Их переписка прочна, пусть и Алина не требует эту срочность встречи на равкианской земле. Она уважает жест, пусть и в благородном лике Эри не позволено различать намерения. Рука королевы опускается на рукоять меча, когда властительница народа Шу останавливается перед ней. — Шухан помнит заключённый с Равкой договор и обещания, данные её королеве, — заявляет Эри, не отдавая обращение своим чиновникам. Титулы они объявят во дворце. — Мы знаем смерть, которую несёт наша сталь. Мы принесли лекарство и исцеление.

•

      Шухан не нуждается в том, чтобы Равка вела его войну. Эри не прибывает, чтобы выразить для равкианской короны извинения или прошения о мире, Шухан выплачивает свой долг, пока руки их лекарей возвращают Адриану здравие тела. Они сохраняют жизнь равкианскому принцу, ожидая равную неприкосновенность для наследников своего рода. Но Дарклинг не принимает их решение о противостоянии. Их жест поддерживает мир, но он не приносит плату за преступление королевы Шу. Требование остаётся непонято советниками принцессы Эри, правители Равки просят позволить отряду равкианских солдат пройти в Шухан. Ход войны им не подчинится. Они заберут равную долю крови, пролитую в Равке. Если потребуется, Алина вложит в их руки сталь, чтобы они могли бросить к ногам Макхи голову одного из её военных чиновников. Он удерживает многих союзников шуханской королевы и давно является её любовником. Доверие или лёгкость выбора — не та роскошь, которую Макхи может позволить, когда Гражданская война охватывает её. — И десяти лет не пройдёт, очередную войну принесут в эту страну, — верит Зоя, определяя одного из своих шквальных для исполнения кровавого приказа. Её отряды лучше других обучены выводить из строя шуханские воздушные судна и их Хергудов. Её недовольство и неодобрение хлёстко. — Любит ли мой король вообще того, кого использует, чтобы начать очередную войну и всему миру показать наше превосходство в Шухане? Эри всё ещё не победила. Что будет, если Макхи укрепит своё положение? Или Эри выберет одну из своих племянниц в качестве наследницы? Мы позволим Дарклингу окунуть Равку в очередную войну, ради чего? Ради мести! Ради того, чтобы он мог продемонстрировать свою силу, как тогда — в Тенистом каньоне.       Но Алина дирижирует демонстрацией ныне. Она делает это для маленького Алексея, как сделала бы это для наследников Зои и Николая и для каждого ребёнка в Равке. Она не рвётся позволить любому врагу приходить на их землю и красть кровь и здравие тех, кто является их будущим и наследием. И если сторонники Макхи жаждут этого, сол-королева и святая покровительница всего народа заставит их бояться вновь ступить в Равку.

•

      Яд оставляет им мало. Крепость уходит с тела Адриана, покрывает его кости кожей. Лихорадка отступает быстро, но голова оказывается излишне тяжела для того, чтобы мальчик был способен её удержать. Он не оказывается волен и перекинуть за край постели ноги. Осторожность подданных не превозмогает болезненность чувств, и Алина их тоже терпит с трудом, когда даже поддерживающие его бока руки юного Коли поселяют боль в худом теле. Еду дают постепенно, возвращая коже естественное тепло и присущую гришам совершенную гладкость. Дарклинг учит Адриана вставать на ноги, владея над жестоким стремлением. Впервые он приносит мальчика в конюшни, где любимый царевичем жеребец ложится, чтобы Адриан мог примкнуть к спине животного.       Скоро он просит о посохе — высокой трости, помогающей ему сидеть и непродолжительно вставать. Александр не жалует вид этой палки в руках сына. Но Алина думает, посох лишь излишне напоминает Дарклингу о Багре. Её стук преследует заклинателя во дворцах подобно поучительному слову и незабытому голосу матери. Они не видят Багру многие годы — то, что Алине до сих пор кажется непозволительно долгим суровым временем разлуки. Дарклинг редко говорит о ней, но имени Багры не боится, вкладывая в Адриана очередное учение. Малый дворец быстро забывает, кому принадлежат охватываемые зеленью развалины скромной хижины. Память о суровой руке одной из наставниц в жизнях гришей теперь живёт только в головах и смехе переживающих войну учеников.       Прохладный играющий в наступлении ночи воздух щиплет обнажённые за вырезом платья лопатки, когда девушка прикладывает спину к стоящему позади дереву, вздрагивая, стоит угловатому рисунку коры оцарапать её кожу. Она не заботится о том, что лёгкая ткань её юбки неукротимо вберёт россыпь лесного ковра. В эти вечера, когда народ столицы склоняется ко сну, а на небе разгораются рисунки звёзд, Алина предпочитает заурядные крестьянские сарафаны, в которых никто не станет искать царицу, пока босая она блуждает в королевских лесах Ос-Альты, представая для обитателей дворца безликим блуждающим во тьме духом. Солнце катится к последнему летнему месяцу, когда Алина вдыхает густой влажный воздух. Эта пора тяжела. Во многие из дней она приходит в покои Дарклинга, прижимаясь к его спине и собирая скрывающиеся свидетельства его собственной усталости. Они редки и украдены одной властительницей, пока слабость изморённого в делах тела вновь ведёт королеву к омуту чудовищ. Они на неё всегда сквозь кварцевое мерцание взирают.       Болезненные вздохи редеют позади, становятся стонами, муку которых Алина ненавидит терпеть, пока Адриан хватается за руку своего отца, помогая себе вновь ставить ногу вперёд. Дарклинг ловит его всё реже, вновь позволяет плечу сына проехаться безвольно прежде, чем мальчик падает на колени, в слабости копоша ладонями землю. Алина не одобряет сперва, не принимает возлагаемую на ребёнка жесткость, пока он пытается ухватиться за ноги отца и поднять себя. Дарклинг не протягивает ему руку, требуя, чтобы мальчик поднялся сам. Его веление предстаёт безжалостным. Но Алина видит величину достигнутого. Адриан вновь начинает сидеть и помогать себе. Он встаёт без помощи слуг и делает первые шаги, когда Дарклинг приносит его в конюшни. И теперь идя от заброшенного фонтана, мальчик хватается за полы царского кафтана, помогая себе выровняться и встать на колени. — Вставай, — веление потрясает лес, умерщвляя его живой скрип. — Я не всегда буду стоять здесь, Адриан. Для тебя не будет никто. Алина благодарит эту нелёгкую волю, поднимаясь у опоры дерева. Она привыкает любить это время и уважать его ценность. Ни в чём не находится половинчатая мера. «Я могла бы любить тебя таким», — шепчет заклинательница связи, касаясь своей груди и позволяя бегущему по тропам ветру унести её слова. Монстр молчит позади неё. Его терпение в это время предназначается сыну. Но он слышит слова и каждое из них терзает. «Ты пытаешься собрать любовь для того, что давно приняла, моя святая правительница». «Думаешь, что скажу, что люблю тебя?» — фыркает Алина, сбивая каблуком сапога падающие под её ноги ветви. — «Пусть люблю», — выделяет она вновь вредно и дразняще, надеясь, что существо Дарклинга рассыплется в прах. Возможно, одно человеческое чувство перемолотит все его вечные кости. Остаётся мало от того, за что народ мог бы её не осудить. Алина ожидает, мужчина обратится к ней, потребует утвердить вновь. «Любовь ко мне назовут первым преступлением и грехом, моя Алина. И судить будут на костре», — говорит ночь елейно, пока тени обласкивают шею солнечной святой. «Я покаюсь», — отвечает сол-королева единственное.