Вечные семнадцать

      Карлайл выслушал пожелания Розали относительно её прошлой жизни с тем внимательным, слегка отстранённым выражением лица, с каким изучал сложный медицинский случай, его мысли были безжалостно логичны:       ...необходимо симулировать смерть с минимальными рисками экспозиции, подобрать подходящий экземпляр для морга, обеспечить лояльность нотариуса — задача выполнима, но требует точности и времени, эмоциональный запрос пациента важен для стабилизации, следовательно, приоритетен.       Вслух же он сказал лишь мягко и твёрдо: — Это можно устроить, дайте мне текст письма и список вещей, я позабочусь обо всём.       Следующим логичным шагом для него, как для врача и наставника, стала первая охота Розали: он объявил об этом так же спокойно, как о предстоящей прогулке. — Розали, вам необходимо научиться управлять основной потребностью нашего вида, лучше сделать это в контролируемой обстановке и под присмотром. Эдвард, Эсме, вам следует остаться дома.       Костя только закатил глаза, но спорить не стал: он уже прошёл этот путь и знал, что в такие моменты Карлайл был непоколебим, как скала, и разумнее было не спорить.       И вот Карлайл и Розали бесшумно скользнули в ночь, оставив дом в тишине — Костя, оставшись один, слонялся по пустым комнатам, чувствуя знакомое щемящее чувство скуки, которое накатывало, когда не было рядом Карлайла с его вечными лекциями. Он пролистал все книги в гостиной, поняв, что уже все давно прочел, переставил три раза скелет в своей комнате, заставив его позу сделать «позадумчивее», и, наконец, его взгляд упал на высокую двустворчатую дверь в холле: идея пришла мгновенно, и он, усмехнувшись, рванул с места.       Когда Карлайл и Розали вернулись, они увидели интересную картину: Розали вошла первой, её движения были резче, чем обычно, а глаза горели странным, сдержанным блеском. Охота прошла — Карлайл контролировал каждый шаг, она справилась, но впечатления переполняли её, смешивая отвращение, странное возбуждение и леденящий ужас перед собственной силой, она сделала рывок вперёд, чтобы оторваться от этих мыслей, и в этот момент её взгляд, скользнув вверх, замер.       Над дверью, вверх ногами, зацепившись ногами за резной карниз и свесив руки, словно чёрные крылья плаща, висел Эдвард: его золотые глаза светились в полумраке холла, а на лице была написана самая дурацкая, довольная улыбка.       Розали отскочила назад с шипящим звуком, больше похожим на испуганное мяуканье крупной кошки. — Что за чертовщина! — вырвалось у неё, а в мыслях пронеслось:       ...что он делает? Он сошёл с ума? Однако... признаюсь, это до абсурдного необычно.       Костя рассмеялся, его смех звенел в тишине дома. — Я — летучая мышь! — торжественно провозгласил он, не меняя позы. — Разве вы не знали, ваше величество? Все вампиры умеют превращаться в летучих мышей! Обязательный пункт программы, сейчас вот буду пищать и ловить мошек.       В этот момент из-за спины Розали появился Карлайл: он взглянул на висящего вниз головой «сына», и на его идеально скульптурном лице не дрогнул ни один мускул — привык. Он не вздохнул, не закатил глаза, он просто констатировал факт, как врач, видящий у пациента очередной причудливый симптом. — Эдвард, — его голос был ровным, вежливым и не терпящим возражений. — Спускайся, и, мисс Хейл, прошу прощения за это представление. Чтобы прояснить ситуацию, скажу, что мы не превращаемся в летучих мышей, это биологически и физически невозможно, учитывая разницу в массе, структуре костей и метаболических процессах, это очередная народная сказка, которой Эдвард, судя по всему, решил украсить наш вечер.       Но в его мыслях, которые Костя поймал на лету, сквозило не раздражение, а усталое понимание и даже тень одобрения:       ...первый опыт охоты мог вызвать сильный эмоциональный откат, спровоцировать агрессию или депрессию, эта выходка отвлекла её, сместила фокус. Нестандартный, но, кажется, эффективный метод, Розали демонстрирует сдержанность, контроль над базовым инстинктом удовлетворительный для первой попытки, а вот с Эдвардом поговорю позже об уместности таких методов.       Костя грациозно, насколько это возможно в таком положении, спрыгнул вниз, приземлившись на носки. — Ну ладно, ладно, — буркнул он, но по его лицу было видно, что он доволен эффектом. — Разрушил мечты, значит, придётся довольствоваться подвесным образом жизни без трансформации.       Розали, уже придя в себя, смерила его ледяным взглядом, но мысленно она всё ещё слегка посмеивалась над этим абсурдом — резкость, с которой она вошла, куда-то ушла, сменившись лёгким недоумением и любопытством.       В последующие дни Розали начала осваивать дом и свои силы с крайней, почти комической осторожностью: она передвигалась по комнатам так медленно, будто шла по тонкому льду, её пальцы с величайшей бережностью брали предметы, а повороты головы были плавными, как в замедленной съёмке. Костя, наблюдая за этим с дивана, не выдержал. — Розочка, родная, — сказал он, положив книгу. — Ты у нас в режиме супер-пупер слоумо, прямо по кадрам. Я жду, когда же ты, собственно, шагнешь, а ты всё ещё переносишь вес с пятки на носок, ускорься, а то я заскучаю, пока доберёшься до кухни.       Розали, которая в тот момент с миллиметровой точностью пыталась повернуть дверную ручку, застыла.       ...слоумо? Кадры? Что за чушь он несёт? — промелькнуло у неё в голове.       Вслух же она лишь холодно бросила через плечо: — Лучше медленно и не разгромить всё вокруг, чем по-твоему — сносить стены на скорости, гороховый шут.       Но её внутренний голос добавил:       ...хотя он прав, это невыносимо медленно, но я боюсь, боюсь, сделать лишнее движение и сломать.       Наконец, наступил день, когда Карлайл собрался в город, чтобы привести в движение их сложный план: он был безупречен в своём тёмном костюме, с врачебным саквояжем в руке — образец респектабельности и надёжности. — Я уезжаю по делам, — объявил он, стоя в холле. — Эсме, мисс Хейл. Эдвард, — его взгляд стал чуть острее, — ты, как тот, кто лучше всех контролирует себя в присутствии людей, остаёшься за главного, отвечаешь за порядок в доме.       Костя, который в этот момент пытался балансировать на спинке кресла, чуть не свалился. — Пап, это всё равно, как когда оставляют кота за старшего в доме, говоря ему следить за детьми — рассмеялся он.       Карлайл лишь слегка покачал головой, и в уголках его губ дрогнула почти невидимая улыбка, которая означала: «Я тебя знаю, но правила есть правила». — Постарайся, чтобы к моему возвращению дом всё ещё стоял на фундаменте, — сухо сказал он и растворился за дверью.       Оставшись один, Костя вскоре наскучила роль «за главного»: он залёг в свой гроб с пачкой бумаги и карандашами, рисуя карикатуры: Карлайл в виде сурового ангела с медицинскими крыльями-скальпелями, Эсме — в виде мягкого облака с глазами-блюдцами, а себя — в виде тощей летучей мыши с клоунским колпаком.       Вдруг из комнаты родителей, где теперь временно обитала Розали, раздался её голос, звонкий и холодный: — Эдвард, ты здесь? — Да, цветик? — отозвался он из глубины гроба, не поднимаясь. — Чем вы вообще здесь занимаетесь? Чем вы заполняете время? — в её голосе сквозило не столько любопытство, сколько растерянность, почти тоска.       В мыслях же это звучало откровеннее:       ...я не знаю, что делать, раньше были платья, балы, сплетни, ухажёры, теперь есть только эта тишина, эта сила и вечность, которая тянется уже третий день, а кажется, будто прошли годы. Чем они все живут?       Костя услышал этот немой крик скуки и непонимания, и его понесло: он вылетел из гроба с такой скоростью, что бумаги взметнулись в воздух, и через секунду уже стоял в дверях комнаты родителей, не постучав, на его лице сияла широкая, восторженная улыбка. — Родная моя! Сестрёнка! Ненаглядная моя! — завопил он с пафосом трагического актёра. — Я так этого ждал! Ты задала вопрос, самый главный вопрос нашей вечной жизни: «Чем заняться?» О, это священный Грааль, наше проклятие и наше спасение!       Розали сидела на краю большой кровати, выпрямившись, как королева на троне: внешне она смотрела на него с выражением, которое должно было передавать высшую степень брезгливости и недоумения.       ...что с ним? Он совсем рехнулся? Но он действительно выглядит так, будто ждал этого разговора. — Я уже двенадцать лет ищу, чем бы себя занять, — Костя развёл руками и начал расхаживать по комнате, жестикулируя. — Читал всё, что можно и нельзя, нарисовал столько картинок, что хватит на музей современного искусства для вампиров, слушал Карлайла — это отдельный вид развлечения, вечная радиопередача «Медицинские факты и как с ними жить». Иногда я просто считаю пылинки на потолке в своей комнате или пытаюсь вспомнить все песни, которые хоть когда-либо слышал.       Розали медленно подняла бровь. — Радио? — переспросила она, цепляясь за единственное знакомое слово в этом потоке безумия. — Ну да! — Костя замер, глядя на неё. — Он же всё время что-то вещает: вслух или в мыслях. А я, — он сделал паузу для драматического эффекта, — я вообще-то мысли читаю.       В комнате повисла тишина, Розали не шелохнулась, но её внутренний мир взорвался.       ...что? Читает мысли? Это его дар? Он всё это время слышал, что я думаю? Все эти «гороховый шут», весь мой испуг, всё моё…       Мысль оборвалась, сменившись мгновенной, яростной попыткой выстроить мысленный барьер, который обрушился, едва начавшись. — Это невозможно, — холодно выдохнула она вслух, но её внутренний голос уже язвительно комментировал ситуацию:       ...ну конечно, просто замечательно, у этого дурака суперсила — читать мысли, и он знает, что я думаю, превосходно. — Возможно, возможно, — весело парировал Костя, и его глаза блестели. — Хочешь проверить? Думай о чем-нибудь, скажи про себя что-нибудь колкое, а потом скажи как-нибудь иначе вслух, и увидишь разницу.       Розали сжала губы: её гордость была задета, но любопытство пересиливало.       ...хорошо, паршивец. Ты выглядишь так, будто тебя ветром сдуло, а потом на тебя нечаянно наступили.       Она тут же произнесла вслух, ледяным тоном: — Ты выглядишь болезненно и непривлекательно.       Костя рассмеялся. — Ой, а мы скромничаем! — воскликнул он. — В мыслях было куда сочнее: «будто тебя ветром сдуло, а потом на тебя нечаянно наступили». Принимается! Хотя «непривлекательно» — это субъективно, я считаю, у меня есть шарм ходячего мертвеца.       Розали не выдержала: с лицом холодной королевы она схватила с кровати большую шёлковую подушку и со всей силой, на которую была способна, а сила была чудовищной, ведь она ещё не контролировала её, швырнула ее в Костю.       Подушка, превратившись в бежевый снаряд, влетела ему в грудь со звуком, напоминающим удар боксёрской груши — Костя не ожидал такого напора, ахнул, потерял равновесие и грохнулся на пол, мягко, но внушительно.       Розали замерла, её глаза расширились от ужаса.       …я могла его убить! Я точно сломала ему что-то!       Но тут с пола донёсся смех — чуть сдавленный, но вполне живой. — Ого, — проговорил Костя, лёжа на спине и смотря на потолок. — Силёнок-то у тебя, Розочка! Хороший бросок, на заметку: подушки — опасное оружие в руках новорожденного вампира, запомню.       Он поднялся на локти и посмотрел на неё: его взгляд был тёплым, без тени обиды. — Кстати, а ты заметила, что слышишь наш разговор из любой точки дома, даже если мы внизу, а ты тут?       Розали кивнула, всё ещё немного в шоке от собственной мощи. — Ну да, — коротко бросила она.       ...конечно, заметила, это же невозможно не заметить. — А я вот так же и мысли слышу, — сказал Костя, снова ложась на пол, и закинул руки за голову. — И мысли Карлайла тоже, а это натуральный пиздец, прости за выражение. Мне кажется, такими темпами я стану врачом, даже не учась на него, просто по поглощению его мысленного потока.       Из груди Розали вырвался тихий, сдавленный звук сначала похожий на всхлип, но тут же перешедший в короткий, чистый смешок: она тут же закусила губу, и её лицо снова застыло в маске безразличия.       Костя приподнял голову, на его лице расцвела хитрая, понимающая улыбка. — Мне послышалось? — спросил он, подчёркнуто невинно.       Розали не ответила, она смотрела в окно, изображая полную отстранённость, но в её мыслях, которые Костя слышал с прежней ясностью, звучал тот же смешок, смешанный с лёгким, почти незнакомым ей самой чувством веселья.       ...ну паяц, ну шут гороховый, выследил.       Костя лежал на полу, улыбаясь в потолок. — Ну вот, — сказал он. — А теперь спрашивай у меня что хочешь, я тебе объясню нормально, человеческим языком, а не как ходячая медицинская энциклопедия по имени Карлайл. Хочешь, расскажу, как я однажды пытался научить местных белок играть в шахматы?       В этот момент в дверь мягко постучали, и в комнату вошла Эсме: она несла аккуратно сложенное платье и выглядела мягко обеспокоенной. — Всё в порядке, Розали? — спросила она, её тёплый взгляд скользнул с девушки на Костю, валяющегося на полу. — Эдвард вам не докучает? Он может быть очень энергичным, если что, просто скажите, я могу поговорить с Карлайлом, когда он вернётся, — она добавила с лёгким, материнским укором, глядя на Костю, — Эдвард всегда слушается Карлайла.       Мысли Розали отозвались тихим внутренним смешком, картина была слишком комичной: этот неугомонный, читающий мысли сорванец — и слово «слушается».       Костя же вскочил с пола и, сложив руки, как для молитвы, сделал большие, невинные глаза. — Эсме, родная, свет очей моих! — завопил он. — Не надо ябедничать папе! Я тут культурно общаюсь с сестричкой, интеллектуальную беседу веду: ничего противозаконного! Упал просто, задумался о вечном!       Эсме покачала головой, но улыбка тронула её губы, она положила платье на комод и вышла, бросив на прощание: — Надеюсь, вам у нас понравится, Розали.       Дверь закрылась, и в комнате снова остались они двое: ледяная, но внутренне смеющаяся королева и совершенно непредсказуемый, читающий мысли, вечный семнадцатилетний вампир.       Последующие дни Карлайл провел в активной, молчаливой деятельности, погрузившись в бюрократическую машину мира людей с такой же уверенностью, с какой проводил сложнейшие операции: он выступал буфером между семьей и внешним миром, являясь домой лишь для того, чтобы кратко, как на врачебном совещании, отчитаться о проделанной работе, где его голос был ровным, факты — изложенными без эмоций. — Тело было подобрано и идентифицировано как тело Розали Хейл, — сообщил он за ужином, если можно было назвать ужином тихое сидение вокруг пустого стола. — Травмы совпадают с обстоятельствами нападения, я констатировал смерть. Письмо передано родителям через нотариуса похороны состоялись вчера, вещи, указанные в завещании, будут изъяты из гроба до погребения и доставлены сюда курьером в течение недели — риски минимальны.       Для него это был закрытый клинический случай, для Розали — окончательное убийство ее человеческой жизни. Каждое его слово отдавалось в ней глухим, ледяным эхом — она кивала, внешне сохраняя безупречную, почти высокомерную сдержанность, но Костя, сидевший напротив, видел, как белеют ее костяшки на сжатых в кулаки пальцах, и слышал хаос в ее голове:       ...похоронили, все плачут по пустому гробу, я мертва. Я мертва для них навсегда.       После этого Розали стала еще более стервозной, чем раньше: ее колкости приобрели хлесткость бича, а ледяное презрение, которое она излучала, могло бы заморозить пламя в камине — она отдалялась от всех, часами сидя одна в гостиной и уставившись в огонь пустым, невидящим взглядом. Эсме беспокоилась и пыталась подойти с утешением, но Розали отшивала ее одним взглядом, Карлайл же наблюдал за этим со спокойствием профессионального врача, отмечая в уме:       ...классическая реакция на завершенную утрату — стадия гнева, направленная вовне необходимо дать время. Вмешательство на данной стадии может спровоцировать агрессию.       Но Костя читал не только медицинские термины в голове Карлайла, он слышал и темный, клокочущий подводный поток мыслей Розали — это был не просто гнев, это была ярость, смешанная с жгучим, унизительным стыдом и одним-единственным, кристально четким желанием — желанием мести.       Он выждал момент, когда Карлайл и Эсме, следуя своему строгому графику охоты, ушли в лес, дом затих, а Костя отложил книгу, которую нарочито громко листал на втором этаже, и спустился в гостиную. Розали сидела в кресле, статуей, обращенной к огню, а Костя подошел и без церемоний опустился на ковер рядом с ее ногами, скрестив ноги по-турецки. — Ну что, Розочка, — сказал он тихо, без обычной клоунады. — Выкладывай: что гложет? Это вот прямо очевидно.       Она даже не повернула головы, губы ее изогнулись в холодной усмешке. — Твоя навязчивость поистине безгранична, чудак. Отвали, мне не нужна твоя пародия на участие.       Но мысли ее, против ее воли, уже рвались наружу, подогретые его прямым вопросом:       ...что говорить? Сказать, что я хочу их найти и разорвать? Что хочу видеть, как они боятся, как умоляют, что я хочу стереть с лица земли то чувство их грязных рук на себе? Они не поймут: Карлайл с его принципами, Эсме с ее добротой, они скажут, что это неправильно, что это опасно, что я должна «двигаться дальше» — чушь собачья!       Костя молча слушал этот внутренний взрыв, но он не перебивал, а когда поток мыслей схлынул, он мягко кивнул. — Понял, — сказал он просто. — Месть, ну, законное желание, но вот в чем загвоздка, сестренка: ты сейчас — как змея с ядовитыми клыками, но без малейшего понятия, куда и как кусать. Ты не справишься, не с местью — с контролем, вместо хладнокровного, красивого возмездия получится кровавая баня с десятком случайных жертв вокруг, ты перекусаешь всех подряд, а потом Карлайлу придется тебя усмирять. Я на себе опробовал, как он это делает, не самое приятное ощущение.       Розали резко обернулась, ее глаза вспыхнули кровавым пламенем. — Я справлюсь! — прошипела она. — Я не какая-то слабачка, я не… — Нифига, — спокойно перебил ее Костя. — Я тоже думал, что справлюсь и что это легко, только-только обратился, вроде в себе, голова ясная, ну, относительно, а потом в больнице почуял медсестру, которая не должна была заходить в мое крыло, ее запах… — он поморщился. — Я чуть не слопал ее на месте, благо Карлайл был рядом и имел, видимо, опыт удержания буйных. А потом был ещё случай с фермером, который Карлайла приехал благодарить за сына — чуть не сорвался, хотя времени уже прошло больше, чем у тебя сейчас, так что не обольщайся, контроль — это не только про силу воли, а ещё и про опыт — у тебя его ноль, родная.       Он помолчал, давая ей переварить, потом же добавил, уже с привычной озорной искоркой в глазах, но голос его был серьезным: — И вообще, убивать — это, конечно, плохо, непедагогично и против правил нашего милого папочки-доктора, да и мне мерзко, — продолжил он, уже возвращаясь к своему полушутливому тону. — Но раз уж ты моя сестра по несчастью, и раз уж эти ублюдки реально заслужили, — он посмотрел на неё серьёзно, — я с тяжёлым сердцем, но помогу: постою на шухере, почитаю мысли охраны или кого там, чтобы пробраться незамеченными, чтобы никто не поймал и следы замести. О, а мы и правда будем как супер-шпионы! Грабители-мстители, почти «Одиннадцать друзей Оушена», только нас двое, и мы не друзья, а брат с сестрой, один из которых висит на люстре, а другой мечтает кого-то придушить, но это мелочи!       Розали смотрела на него, её внешняя оболочка всё ещё была ледяной, но внутри что-то дрогнуло, хоть некоторые из сказанного она не поняла. Слова «помогу», «следы замести» звучали не как осуждение, а как план.       ...он предлагает помочь, не отговаривает... Этот сумасшедший! — Ты и вправду окончательно рехнулся, — выдавила она вслух, но в её тоне уже не было прежней ярости. — Спасибо, цветочек, — парировал Костя. — Но для начала нам нужен тест-драйв, нужно понять границы твоего контроля. Скоро должен приехать человек и передать вещи — Эсме к людям пока близко не подпускают, Карлайл параноик и перестраховщик, так что, насколько я знаю его логику, он скажет Эсме просто показаться в окне наверху, чтобы подтвердить, что она — та самая «подруга», получающая наследство. А мне он уже как-то сказал мысленно, что именно я буду забирать саквояжи на пороге, просто его самого видели как врача, констатировавшего смерть, ему появляться лишний раз не с руки.       Розали кивнула, понимая холодную логику этого плана. — Вот тогда и посмотрим, выдержишь ли ты близость живого, дышащего человека, от которого пахнет, ну, всем тем, чем пахнут люди, — сказал Костя. — Но тряпочку одну, на всякий случай, я тебе всё-таки дам.       Настал тот самый день: вечер был тихим, на пороге дома лежала густая тень. Все заняли свои позиции, как перед операцией, а Эсме, получившая от Карлайла чёткие инструкции, стояла у окна на втором этаже в тени, готовая мелькнуть в проёме, Карлайл и Розали находились в гостиной, за прикрытием тяжёлых портьер, выходящих в холл. Карлайл стоял неподвижно, его взгляд был прикован к входной двери, а поток его мыслей был чёток и непрерывен, как телеграфная лента. Костя ждал в холле, стараясь придать своему лицу выражение печальной, но благородной скорби.       Раздался сдержанный, но твёрдый стук в дверь — Костя глубоко, чисто символически, вздохнул и открыл её.       На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в безупречном чёрном костюме и с цилиндром в руке, его лицо было профессионально-сочувствующим, а взгляд — проницательным, рядом с ним лежали два дорогих кожаных саквояжа. — Добрый вечер, — произнёс мужчина. — Мистер Эдвард Платт? Я — мистер Торнтон, представитель конторы «Грейсон и мы», исполнитель завещания покойной мисс Розали Хейл.       В этот момент в голове Кости раздался ровный, спокойный голос Карлайла:       ...слегка склони голову, взгляд — чуть в сторону, в пол, изображая сдержанную печаль, ответь: «Да, это я, благодарю вас, что приехали лично, мистер Торнтон, это тяжело для моей сестры, она очень переживает».       Костя, с идеальной точностью марионетки, выполнил всё: склонил голову, опустил взгляд, его голос стал тише и учтивее. — Да, это я, благодарю вас, что приехали лично, мистер Торнтон, это тяжело для моей сестры, она очень переживает.       Мужчина кивнул, его глаза на мгновение скользнули вверх, к окну второго этажа, где в тот же миг, словно по сигналу, мелькнула бледная, красивая женская фигура, Эсме, и тут же отпрянула в тень. — Я понимаю, — сказал мистер Торнтон. — Соболезную вашей семье, но согласно последней воле покойной, изъятой мною лично из её покоев в присутствии семьи Хейл, все указанные личные вещи, не являющиеся фамильными драгоценностями, переходят в вечное владение мисс Эсме Платт, как её ближайшей подруге. Вот опись, заверенная печатью — всё лично упаковано мною и моим клерком.       ...возьми опись, бегло, с видом доверия, просмотри, кивни, после чего тебе требуется сказать: «Всё в порядке, моя сестра будет вам бесконечно благодарна за такую бережность, она ценила каждую безделушку от Розали». Не предлагай зайти, останься в дверном проёме.       Костя взял лист пергамента, скользнул по нему взглядом, улавливая вонь типографской краски и человеческого пота с бумаги, и вернул его. — Всё в порядке, моя сестра будет вам бесконечно благодарна за такую бережность, она ценила каждую безделушку от Розали.       Мистер Торнтон, казалось, был удовлетворён, его мысли, которые Костя поймал, были деловыми и слегка усталыми:       ...приличная семья, не истеричны. Врач, что констатировал смерть и помогал семье, говорил о них хорошо, всё чисто — поскорее бы закончить с этим делом. — Тогда, пожалуй, я не буду вас задерживать, — сказал он, слегка приподняв головной убор. — Ещё раз соболезную вашему горю, доброго вечера.       ...ответь тем же: «Доброго вечера, мистер Торнтон, благодарю за вашу службу». После возьми саквояжи медленно, не хватай, дождись, пока он развернётся и отойдёт на несколько шагов, а затем закрой дверь.       Костя повторил прощальную фразу, взял саквояжи, они были на удивление лёгкими для его силы, и стоял в проёме, пока чёрная фигура мистера Торнтона не растворилась в сумерках улицы — только тогда он мягко закрыл тяжёлую дубовую дверь.       В гостиной стояла гробовая тишина: Розали стояла у портьеры, её тело было напряжено до предела, как струна, она не двигалась, её кулаки были сжаты так, что, казалось, вот-вот раздавят собственные кости — Карлайл стоял рядом, одной рукой слегка касаясь её плеча — не для удержания, а как якорь. Эсме спустилась вниз и тихо, успокаивающе, говорила ей: — Всё кончилось, милая, он ушёл, ты справилась, ты молодец.       Но сама Эсме тоже была бледна.       Запах человека, его крови, его жизненной силы, пусть и ослабленный расстоянием и дверью, витал в холле, как дым: для Розали это было испытанием.       Костя протащил саквояжи в гостиную и поставил их с лёгким стуком. — Ну что, — сказал он, сбрасывая с себя маску скорбящего человека и оглядывая Розали с улыбкой, — а Розали — кремень! Чёртов кремень: ты точно не биологическая дочь Карлайла с его стальным самоконтролем? Я, честно, думал, ты хоть на полшага к двери рванёшь.       Розали выдохнула: это был долгий, дрожащий выдох. Напряжение начало спадать, смениваясь лёгкой дрожью — смесью адреналина и победы над собой, она не ответила на его слова, не огрызнулась, она просто кивнула, её взгляд упал на саквояжи — её вещи, последнее, что осталось.       Вечером, когда все разошлись, Костя, лёжа в своём гробу и слушая, как Карлайл в кабинете методично перелистывает страницы, достал клочок бумаги и быстро нацарапал пару строк, а потом, с преувеличенной осторожностью шпиона из дешёвого романа, он проскользнул к комнате родителей и просунул записку под дверь.       «Экзамен сдан на твердую 4+, Карлайл доволен, но не подаст вида. Значит, можно двигаться дальше: они уйдут на охоту через две недели примерно, будем готовы. Только помни — не еда, а цель, иначе мне от Карлайла так влетит, что мои шутки про розги перестанут быть шутками. Интересно, для вампиров есть специальные, серебряные, что ли, розги? Надо будет спросить у него как-нибудь, невинно так.

Твой штатный шут, шпион и брат-подельник.

P.S. я в городе буду как крот, вся надежда на твои знания улиц»

      Он отполз от двери, тихо хихикая себе под нос: знал, что это безумие, знал, что Карлайл, если узнает, а он, скорее всего, узнает, будет беспощаден. Но, глядя на то, как Розали боролась не с жаждой, а с самой собой, он понял — без этого шанса на отмщение, пусть и контролируемого, ее внутренний лед не растает, а превратится в глыбу, которая раздавит ее изнутри.       М-да, иногда, — решил Костя, — быть братом важнее, чем быть примерным сыном, даже если за это потом придется заучивать наизусть какую-то хрень, которая придет в голову «любимому папеньке».