Вечные семнадцать

      Сознание пришло не постепенно, а внезапным, болезненным щелчком, будто кто-то вправил на место вывихнувшуюся вселенную, и Костя, Константин, студент-логист с вечным хвостом по английскому и парой несданных работ, с постоянными пересдачами, открыл глаза в абсолютно незнакомом теле, в абсолютно незнакомой реальности.       Первое, что обрушилось на него — запах. Резкий, химический, въедливый коктейль из карболки, хлорки, старого дерева и чего-то сладковато-гнилостного, застоявшегося — запах болезни, запах смерти, знакомый ему лишь по печальным визитам в больницу к бабушке много лет назад. Он лежал на спине, и его новое тело, легкое и странно послушное, не ощущало ни жесткости кровати, ни тяжести одеял, лишь холодную гладь простыни под пальцами, каждый нерв которых, казалось, был обострен до предела, чувствуя не ткань, а каждое отдельное волокно.       Потом пришло зрение. И оно снесло остатки сна.       Потолок был высоким, из темного, потемневшего от времени дерева, и Костя видел всё: каждую трещинку в лаковом покрытии, каждую сучковатость, причудливую текстуру годовых колец, похожих на застывшие волны в янтарном море, он видел крошечную паутинку в дальнем углу и даже неподвижное тельце паучка, замерзшего в ожидании добычи. Свет, льющийся из высокого узкого окна, затянутого белой легкой занавеской, был не потоком, а миллиардами отдельных пылинок, танцующих в лучах, каждая — ослепительный микромир, и он мог бы считать их, если бы захотел. Это была не ясность — это была пытка подробностью, визуальный шум такой громкости, что хотелось снова зажмуриться. Его собственное зрение, привыкшее к миру за стеклами очков, а у него было минус 5 на оба глаза, к мягким, размытым контурам, кричало от перегрузки.       Он лежал в больничной палате. Но, как отметил, не в современной, стерильной, с пластиком и новыми удобными койками, а в той, что, казалось, сошла со страниц учебника истории или старого черно-белого фильма. Стены были окрашены масляной краской в тусклый салатовый цвет до середины, а выше — в грязновато-белый, и краска местами пузырилась и отслаивалась, открывая штукатурку, каждый скол, каждую неровность он видел так отчетливо, как будто рассматривал в лупу. Металлическая койка с винтовыми стойками и грубыми шварами, тумбочка из темного дерева с выщербленной столешницей, на которой стояла эмалированная кружка и жестяной тазик. В углу — раковина с одним единственным краном и мыльницей. Воздух был неподвижен, тяжел и насыщен тем самым удушающим запахом антисептиков и человеческого горя. — Что… — его собственный голос прозвучал хрипло, но не от болезни, а от неиспользования, и тембр был чужим — бархатным, низким, с врожденной аристократической интонацией, которую не выдумаешь и не сыграешь. Голос певца или декламатора стихов в старинном салоне. Не его голос.       Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу. Он попытался приподняться на локтях, и тело откликнулось мгновенно, с непривычной, пугающей легкостью, как будто он весил ничего. Он взглянул на свои руки, лежавшие поверх грубого шерстяного одеяла.       Руки были худыми, бледными, почти прозрачными, с голубыми прожилками под кожей, похожей на тончайший мрамор, с изящными, тонкими пальцами и идеально овальными ногтями. Руки юного аристократа, никогда не знавшие физического труда. Не его руки. Руки Кости были крепкими, с широкими ладонями, короткими пальцами и пахли чернилами от конспектов. Эти руки лежали безжизненно, красиво и абсолютно чуждо.       Ладно, Костян, щас как встану, и окажется, что я просто отрубился в общаге после ночи с учебниками по логистике, и Андрей, сосед, опять носки вонючие на батарее сушит, вот и вонь, — пронеслась отчаянная, спасительная мысль, привычная своей бытовой простотой.       Сейчас встану, налью воды из крана в чашку, глотну, и всё встанет на свои места.       Он резко, как обычно делал, стянул одеяло и повернулся, чтобы спустить ноги с койки. Движение было привычным, рассчитанным на массу его собственного, вполне обычного тела.       И мир превратился в смазанный, стремительный вихрь.       Пол под ним исчез, стена с раковиной, бывшая в пяти метрах, внезапно оказалась прямо перед его лицом, он успел лишь мельком увидеть увеличенную до абсурда ржавую поверхность крана, прежде чем всем телом, со всей силой этого одного нелепого, нерассчитанного движения, врезался в кафельную плитку под раковиной. Удар.       Он ожидал дикой боли, хруста костей, тьмы. Но вместо этого раздался оглушительный, сухой треск, будто лопнула толстая мраморная плита, от стены во все стороны полетели осколки кафеля и куски штукатурки, а он сам, отброшенный чудовищным импульсом, кувыркнулся в воздухе с невозможной, кошачьей грацией и шлепнулся спиной на холодный каменный пол в центре палаты, от удара по полу задребезжала металлическая койка.       Он лежал, уставившись в тот потолок, пытаясь осмыслить произошедшее. Тело не болело. Вообще. Лишь где-то на периферии сознания шевелилось понимание, что так быть не должно. В нос ударила едкая пыль от разрушенной штукатурки, смешанная с запахом плесени из-под отлетевшего кафеля — и этот запах был таким же ярким и многослойным, как и все вокруг. — Вот блять… — вырвалось у него на чистейшем, растерянном английском мате, низким и хриплым чужим голосом, звучавшим дико в этой старомодной, стерильной тишине. — Что за хуйня?       Дверь в палату, толстая, деревянная, с матовым стеклом в верхней части, бесшумно отворилась.       В дверном проеме, залитый светом из ярко освещенного коридора, возник силуэт. Высокий, стройный, невероятно статный, даже в этой обстановке светящийся спокойствием и уверенностью. Фигура задержалась на мгновение, окидывая взглядом разруху — груду плитки, пыль в воздухе, его самого, распластанного на полу в больничной рубашке, — а затем шагнула внутрь.       Свет упал на лицо, и у Кости, даже в его состоянии шока, перехватило дыхание от странной, неземной красоты этого человека.       Молодой мужчина, на вид лет двадцати семи, не больше. Блондин с волосами цвета спелой пшеницы, идеально зачесанными назад, открывающими высокий, интеллигентный лоб. Черты лица — утонченные, словно выточенные резцом гениального скульптора, спокойные золотистые глаза, смотревшие с выражением глубокой, врачебной озабоченности, смешанной с легкой укоризной. Он был одет в безупречный костюм-тройку, но вместо пиджака был длинный белый медицинский халат, абсолютно чистый, без единой складки или пятнышка. В одной руке он держал историю болезни, в другой — стетоскоп. Весь его облик дышал невозмутимым авторитетом, аристократической сдержанностью и той абсолютной, ледяной чистотой, которая бывает только в операционных.       Незнакомец медленно, почти неслышно, закрыл дверь и сделал несколько шагов вперед, его туфли не издали ни звука на каменном полу. Его взгляд скользнул от разбитой стены к Косте, и в этих светлых глазах Костя прочитал не гнев, а скорее укор, усталую готовность исправлять очередную непредвиденную проблему. — Эдвард, — голос был именно таким, каким и должен был быть: бархатным, глубоким, невероятно спокойным, убаюкивающе-мелодичным, но в нем чувствовалась сталь и непреклонность. — Какие выражения… И как они неприглядно выходят из уст молодого человека твоего происхождения и воспитания. Я понимаю, что пробуждение могло быть… шокирующим. Но объясни мне, будь добр, что стало причиной этого акта вандализма в отношении больничного имущества? И как ты вообще оказался на полу?       Костя медленно поднялся на локти. Тело слушалось беспрекословно, без малейшей зажатости, будто он был куклой на шарнирах. Он уставился на незнакомца. — Эдвард? — переспросил он тем же чужим, красивым голосом, и мозг, уже отчасти оправившийся от шока, начал лихорадочно складывать пазл. Красавец-блондин, который является врач. Он, Костя, теперяшний аристократ. Больница старинная, новое имя «Эдвард», сверхчеловеческая скорость и сила, зрение как у орла, холодная кожа, отсутствие боли.       Глаза, которые увидели в медицинской карте, которую держал этот врач, слово «испанка»… В памяти всплыли обрывки давнего просмотра «Сумерек» с подругой, которые они решили глянуть ради того, чтобы испытать стыд, заодно наслажжаясь под фильмы шарлоткой с мороженным, смех над пафосом, шутки про вечное высказывание Эдварда «нам нужно расстаться» и вечно полуголого Джейкоба… Имя «Карлайл» и фамилия «Каллен»…       Ледяная волна прокатилась по его спине. Не холодная, а просто — осознание. Ужасное, нелепое, невозможное осознание.       Он был не в своей комнате в общаге. Он был не в своем времени. Он был даже не в своем теле.       Он полулежал, опираясь на локти, на холодном полу разрушенной им же больничной палаты где-то в Америке, в Чикаго, в теле Эдварда Мейсона, который только что должен был умереть от испанского гриппа, а вместо этого… Вместо этого его обратил в вампира этот самый, смотрящий на него сейчас со смесью строгости и участия, доктор Карлайл Каллен.       Карлайл слегка нахмурил идеальные брови, изучая его. Видимо, молчание и потерянный взгляд он принял за последствия превращения или шок. — Тебе нужно успокоиться, Эдвард, — сказал он мягче, делая осторожный шаг ближе. — Процесс… изменения только что завершился. Твои чувства обострены до предела, тело не слушается так, как ты привык. Это нормально. Но ты должен научиться его контролировать. Сейчас. Пока ты не нанес еще большего ущерба или не причинил вреда себе или… кому-то еще. Встань. Медленно. Сосредоточься, пожалуйста.       Костя, пока еще Константин в голове, машинально кивнул. Инстинкт подсказывал слушаться этого надежного человека, в голосе которого была непоколебимая уверенность хирурга, взявшегося за безнадежного пациента. Он уперся ладонями в пол, пытаясь рассчитать усилие, и осторожно, с чудовищной концентрацией, начал подниматься. Движение получилось плавным, но все равно слишком быстрым, он оказался на ногах мгновенно, как будто его подняла невидимая рука, и закачался, пытаясь поймать равновесие в этом новом, невесомом теле.       Карлайл наблюдал за ним, не двигаясь с места, подобно скульптуре, олицетворяющей терпение. — Хорошо, — произнес он одобрительно. — Теперь сделай шаг. Один. Самый маленький, какой только можешь представить.       Костя послушался. Он мысленно представил, как улитка двигается по стеклу, и сдвинул правую ногу примерно на сантиметр. Этого оказалось достаточно. Он плавно, без толчка, проскользил по полу на полметра, остановившись в полушаге от Карлайла. Тот не отпрянул, лишь слегка приподнял бровь. — Прогресс, — констатировал доктор, и в уголке его идеальных губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Но видишь, как все непросто. Ты больше не человек, Эдвард. Ты перешел черту, которую очень немногие пересекают и выживают. Ты стал чем-то… иным.       Костя стоял, опустив голову, глядя на свои бледные, изящные руки, которые сжимались и разжимались с непривычной силой. Внутри все кричало от абсурда происходящего. Он должен был быть сейчас на паре, слушать скучную лекцию о макроэкономике, перекидываться бумажками с соседом, мечтать о чашке кофе из автомата в коридоре. А вместо этого он слушал, как вампир из фильма объясняет ему азы существования в новом теле. — Почему? — выдавил он наконец, поднимая голову и встречаясь взглядом с Карлайлом. Вопрос был двусмысленным: и «почему я здесь?», и «Почему вы меня обратили?», и «Почему вообще все так, черт возьми?».       Карлайл понял его по-своему. Его лицо смягчилось, в глазах появилась та самая, запрятанная глубокая печаль. — Ты был обречен, Эдвард, — сказал он тихо, почти шепотом, но каждое слово падало в гробовой тишине палаты с весом гирь. — Испанка не оставляла шансов. Ты умирал в муках, один, в этом самом корпусе, где умирали десятки таких же, как ты. Твой отец умер первым. Твоя мать… Твоя мать уже отправилась в иной мир двумя днями ранее, прося меня сделать хоть что-то, чтобы тебя спасти. А я не мог просто стоять и наблюдать. Не в этот раз. В тебе было слишком много света, ты был слишком юн, чтобы позволить тебе угаснуть в этой грязи и отчаянии.       Он сделал паузу, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел сквозь стены и годы, видя другие палаты, других умирающих. — Я дал тебе жизнь. Пусть и иную. Пусть она сложная, полная ограничений и борьбы с самой своей природой. Но — жизнь. И теперь, — он снова сосредоточился на Косте, и его голос вновь обрел твердость, — теперь ты должен понять, кто ты и научиться с этим жить. Первое, что ты должен знать…       Карлайл сделал еще один шаг, сократив дистанцию до минимума. От него исходил легкий, едва уловимый аромат лекарств и трав. А потом нос Кости учуял и другой запах, исходящий от маленького пятнышка на рукаве рубашке Карлайла – чистый, как снег на горных вершинах, и сладкий, как нектар. Запах, от которого у нового, вампирского обоняния Кости свело скулы и в горле вспыхнуло дикое, животное жжение. Жажда. Костя инстинктивно отпрянул.       Доктор Каллен заметил это. Его лицо снова стало строгим. — …первое, — продолжил он, не меняя тона, — это жажда. Она будет твоим постоянным спутником, самым сильным инстинктом. Пока — твоим врагом. Позже ты научишься управлять ею, но для этого тебе нужно слушать меня и доверять мне. Понял меня, Эдвард?       Слова Карлайла повисли в воздухе, густые и влажные, как предгрозовая туча, но Костя почти не слышал их. Внутри его черепа, этого нового, совершенного и ужасающего резонатора, бушевал собственный шторм — хаотичный вихрь паники, отрицания и отчаянных попыток систематизировать абсурд.       Доверять... Легко сказать. А как доверять персонажу из фильма, который ты смотрел под шарлотку и мороженое, и стыдливо хихикал над каждой пафосной сценой? Карлайл Каллен – доктор, вампир, который создал целую семью таких же, как он, мучеников-вегетарианцев. В книжках и фильмах он казался каким-то нереальным, слишком идеальным, этаким святым в обличье греческого бога, и от этого раздражал сильно. Но, признаться, он и был одним из самых нормальных персонажей наравне с крутым отцом Беллы, который держал в доме ружье.       Мысли понеслись быстрее, чем когда-либо, на новом, вампирском «процессоре». Эдвард. Блять, Эдвард Каллен. Вечный меланхоличный подросток в теле семнадцатилетки. Сто с копейками лет страдающий от синдрома восьмиклассника, который считает себя таким глубоким и проклятым, а ночью подглядывает в окна к своей девушке Белле — сталкер в обличье романтического героя. А эта его история с отчаянным бегством в Италию, чтобы покончить с собой, потому что Белла, по его мнению, умерла? Настоящий театр абсурда. Ромео в кедах и с гелем для волос. И ему все это сходило с рук, его жалели, спасали, прощали… А Джейкоб, второй главный мужской персонаж? О Боже, Джейкоб. Вечно снимающий футболку при первом удобном случае, будто одежда в Форксе по карману бьет. Полуголый подросток-оборотень, ноющий о своей «одинокой без стаи» судьбе. Какое дерьмо. Какой дешевый, слезливый, подростковый ад.       Он мысленно поливал грязью каждый знакомый образ, каждую сюжетную линию, и в этом был какой-то болезненный, истерический катарсис. Так проще. Злиться на глупый вымысел, в который он попал, чем осознать всю глубину личной катастрофы.       И вдруг, сквозь этот внутренний поток сознания, просочилось что-то чужеродное. Не его собственный саркастический внутренний голос, а другие мысли. Четкие, сфокусированные, лишенные эмоциональной окраски, как строки в медицинском журнале.       …у палаты №7 ухудшение, пневмония на фоне гриппа, нужно увеличить дозу хинина, хотя шансов мало… Санитар Роберт сегодня не вышел на смену, возможно, тоже заболел, нужно проверить окно в коридоре на втором этаже продолжает пропускать холодный воздух, усугубляя положение больных. Финансирование больницы сокращают, медикаментов не хватает…       Костя замер, внутренний монолог стих. Эти мысли были тихими, но невероятно ясными, они накладывались на его собственные, как радио на радио, создавая какофонию. Потом они сместились, сфокусировались на нем.       …Эдвард. Шок слишком силен, двигательная активность непредсказуема, это риск для окружающих. Нельзя выпускать его из этой палаты минимум два-три дня, пока не освоит базовый контроль. Плохо то, что запах крови из хирургического крыла долетает даже сюда, новорожденный не выдержит… Жаль его. Такой молодой, умный, потерял все в один миг: мать, отца, а теперь и собственную человечность. Но в его глазах была воля при смерти. Надеюсь, она осталась. Нужно быть тверже с ним, мягкость сейчас может убить или его, или кого-то еще.       Эти мысли были полны холодного, аналитического сострадания, бесконечной усталости от вечной борьбы и железной решимости. Они принадлежали…       Костя резко поднял голову и уставился на Карлайла. Тот стоял все так же неподвижно, его прекрасное лицо было маской спокойного ожидания, лишь в глубине светлых глаз светилась та самая, только что «озвученная» озабоченность. Его губы не шевелились.       Чтение мыслей.       Фраза ударила в сознание с силой молота. Обрывки памяти — не его, Костины, а какие-то смутные, общие знания о вселенной «Сумерек» — всплыли из темноты. Да, точно, Эдвард Каллен умел читать мысли всех вокруг. Кроме Беллы, потому что сюжету так было надо потому что иначе не было бы этой дешевой интриги и девичьих вздохов о «загадочном красавце». — Блядство, — вырвалось у него снова, на этот раз тихо, с придыханием, но наполненное таким глубоким отчаянием, что даже самому Косте стало не по себе.       Карлайл вздохнул. Звук был едва слышным, но в идеальной тишине палаты он прозвучал как укор целой эпохе. — Юноша, — произнес он, и в его бархатном голосе впервые прозвучала отчетливая, не терпящая возражений строгость, хотя интонация оставалась мягкой, почти отеческой. — Необходимо следить за речью. Вульгарность — признак слабости ума, неспособного выразить мысль иначе. Тем более теперь, когда твои чувства обострены, в том числе и слух, и голос, а, точнее, его громкость. Представь, если бы рядом был ребенок или дама. Такие выражения… Они недопустимы.       Костя стоял, не чувствуя ни капли вины, лишь нарастающее раздражение, смешанное с леденящим страхом. Его поймали не на лжи, а на… на чем? На неприличном слове в 1918 году? Серьезно? Это была наименьшая из его проблем. Проблема была в том, что он, похоже, мог слышать мысли этого древнего, могущественного существа, что в какой-то момент мыслей вокруг станет слишком много, и он сойдет с ума.       Нужно было взять контроль. Хотя бы видимость контроля.       Он выпрямился, пытаясь скопировать ту осанку, которую видел у Карлайла — безупречную, прямую, лишенную сутулости смертных. — Хорошо, — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал почти спокойно. — Не буду. Но, доктор... Мне нужно понимать конкретнее, что я теперь могу. Чего не могу? Чем я отличаюсь от того, кем был? Потому что если я одним неловким движением могу проломить стену, — он кивнул в сторону разрушенного кафеля, — то, боюсь, следующей может стать чья-то голова. Или пол. Или что похуже. Мне нужна инструкция. Техника безопасности хоть какая-то.       Он говорил быстро, с легкой истеричной ноткой, но в формулировках сквозила практичность, а не паника новообращенного аристократа. Карлайл внимательно слушал, его взгляд стал оценивающим, аналитическим. Он, казалось, искал в этих словах признаки здравомыслия. — Разумный вопрос, — наконец произнес он, и в его тоне появилось одобрение. — И правильные опасения. Что касается пола… — он слегка склонил голову набок, и в уголке его губ опять дрогнуло то странное подобие улыбки, — при достаточном усилии и неправильном распределении веса ты, скорее, проломишь потолок и крышу. Но пол, особенно старый, как здесь, тоже не является надежной защитой.       Костя застонал, низко опустив голову. Звук вышел непроизвольным, полным самого настоящего, неподдельного «пиздеца», который уже не требовал вербального выражения. Он чувствовал себя запертым в бомбе, которая вот-вот рванет от его неловкого чиха.       И тогда произошло нечто неожиданное: Карлайл закрыл расстояние между ними в один миг — Костя даже не увидел движения, лишь почувствовал легкое дуновение воздуха — и положил свою руку ему на плечо. Прикосновение было прохладным, легким, но невероятно твердым, как гранит, обернутый в бархат. Пальцы Карлайла слегка сжали его ключицу, не причиняя боли, но и не оставляя шансов вырваться. Другой рукой он легким, почти невесомым движением провел по его спине, сверху вниз, как будто успокаивая вздыбленную шерсть у дикого зверя. — Спокойно, — сказал Карлайл, и его голос теперь звучал прямо у самого уха, тихо, гипнотизирующе. — Дыши. Вернее, имитируй дыхание. Это помогает сосредоточиться. Твой мир перевернулся, я понимаю. Это нормально — чувствовать страх, отчаяние, гнев, но ты должен научиться управлять этими эмоциями, а не позволять им направлять тебя. Я здесь, я тоже прошел через это, и я помогу тебе.       Костя замер под его руками. Он не чувствовал успокоения от этих поглаживаний. Он чувствовал лишь леденящий ужас от самой ситуации и бешеную, дикую иронию.       Карлайл, наверное, думает, у меня кризис самоидентичности новообращенного вампира. А у меня кризис попаданца в подростковый роман. Блеск. Он гладит меня по спине, а я думаю о том, что мне сейчас, наверное, нужно будет целоваться с Белой Свон под дождем и говорить какие-то дурацкие пафосные речи. Какой-то сюрреалистический пиздец.       Карлайл, видимо, принял его неподвижность за успех успокоительных мер. Он отступил на шаг, но его рука осталась на плече Кости, словно якорь. — Хорошо, давай перейдём к сути. Основные отличия, — начал он, переходя в чисто лекционный тон, как профессор, объясняющий студентам анатомию. — Твоя физическая оболочка, за вычетом некоторой… эстетической трансформации, — он бегло, без тщеславия, провел рукой по своему лицу, — зафиксировалась в момент смерти. Ты больше не стареешь, ты неуязвим для болезней, твоя кожа имеет текстуру и внешний вид замши, но по прочности сравнима с горной породой. Ее практически невозможно повредить чем-либо, созданным человеком. Исключение — огонь. Мы горючи, очень, поэтому избегай его любой ценой.       Он сделал паузу, давая словам усвоиться. Костя кивнул, его взгляд был прикован к лицу Карлайла, но сам он видел уже не врача, а ходячую энциклопедию. — Скорость, сила, реакция — ты уже почувствовал их на себе. Они кажутся безграничными, но это не так. Есть пределы, просто они лежат далеко за гранью человеческого понимания. Слух, обоняние, зрение — они уже адаптируются, хотя пик остроты, возможно, еще впереди. Ты будешь слышать разговор за несколько миль, если сосредоточишься. Чуять кровь за полгорода, видеть детали на расстоянии. Солнце, — продолжал Карлайл, и его голос стал чуть жестче. — Оно не убьет тебя, мифы в этом врут. Но оно выдаст. Наша кожа, будучи настолько плотной, преломляет свет особым образом: на солнце мы сверкаем, как будто покрыты миллионами алмазных граней. Это красиво, — в его тоне не было ни капли самолюбования, лишь констатация факта, — но смертельно опасно в мире людей, из-за чего мы вынуждены жить в тени, переезжать, когда привлекаем слишком много внимания.       Карлайл не делал пауз, чтобы перевести дыхание – он ведь не дышал. — Глаза, — вампир пристально посмотрел в глаза Косте. — А именно цвет радужки зависит от диеты. Если питаться традиционно для нашего вида, — он произнес это слово с легким, почти незаметным отвращением, — кровью людей, глаза становятся ярко-алыми. Если же найти в себе силы избрать иной путь, как это сделал я, если питаться кровью животных, глаза приобретают золотистый оттенок. Как мои.       Костя молчал, переваривая. Вегетарианская диета для вампиров. Боже мой, он уже слышал в мыслях Карлайла, как тот планирует и его научить этой диете, дисциплинировать. — И последнее, о чем стоит знать сейчас, — заключил Карлайл. — Новообращенные, так называемые «новорожденные», в первое время обладают яростной, неконтролируемой силой, даже большей, чем у старых вампиров. Это ярость самой трансформации, кипящая в крови. Со временем она утихает, сила стабилизируется, становится более… управляемой. Но этот период — самый опасный как для тебя, так и для всех вокруг.       Он убрал руку с плеча Кости, сложил их за спиной, приняв свою обычную, наблюдательную позу. — Есть и частные случаи. У некоторых из нашего вида проявляются дополнительные таланты. Умения, выходящие за рамки общей физиологии. Дары, как мы их называем, способности влиять на элементы природы, полет, управление болью, просмотр воспоминаний, лишение чувств. Это редкость. Чаще всего такие способности были особенно сильны в человеческой жизни и лишь усилились после превращения. Но не жди такого, шансы невелики.       Костя слушал, стоя под призрачным давлением его убранной руки. В голове крутилась вся эта информация, смешиваясь с обрывками сюжета. Эдвард читал мысли, Элис видела будущее, Джаспер влиял на настроение. А что у меня? Он вспомнил тот шквал чужих мыслей, обрушившийся на него. Это было не просто обострение слуха. Это было именно чтение мыслей. Значит, «дар» Эдварда перешел к нему вместе с телом. Великолепно. Теперь он будет слышать, как каждый встречный мечтает о бутерброде, ненавидит начальника или фантазирует о голой соседке. Будет знать, когда его проклинают за спиной. Какая прекрасная, блестящая перспектива для вечной жизни.       Ирония, черная и бездонная, переполнила его. Он не смог сдержать короткий, нервный выдох, который почти превратился в смешок. Карлайл поднял брови в немом вопросе. — Что-то смешное, Эдвард?       Костя посмотрел на него, и в его новых, пока еще красных глазах новообращенного вампира, вспыхнул знакомый, саркастичный огонек Константина. — Просто представил, — сказал он, намеренно делая голос нарочито легкомысленным, подростково-циничным, пытаясь скрыть панику. — Как будет весело, когда сидишь где-нибудь, никого не трогаешь, пытаешься сосредоточиться на книге, а в голове — какофония. Один думает, как бы поскорее сдать экзамен и сбежать в паб, другой — как бы соблазнить жену лучшего друга, третий мысленно составляет план идеального убийства, четвертый… — он махнул рукой, закатив глаза с преувеличенным, почти театральным отчаянием, которое так хорошо удавалось его новому лицу. — В общем, похоже, я буду знать все самые пошлые и кровавые секреты человечества, даже не спрашивая. Надеюсь, у меня будет возможность иногда подслушивать политиков.       Он закончил свою тираду и уставился на Карлайла, ожидая очередного мягкого упрека или наставления о том, как важно использовать дар во благо.       Но Карлайл не упрекнул его. Он замер. Его прекрасное, спокойное лицо стало похоже на маску из того же мрамора, что и его кожа, только глаза, эти золотистые, почти прозрачные глаза, сузились на долю миллиметра, в них промелькнула вспышка непонимания, стремительных вычислений, а затем мягкость наставника, который только что открыл у ученика предрасположенность к математике. — О чем… — начал Карлайл, и его голос, всегда такой плавный, прозвучал особенно нежно, — о чем ты имеешь в виду, Эдвард?